Хотелось завыть, забиться в угол и сидеть там, пока глухая тоска не отступит. Когда-то же должна она, окаянная, схлынуть!
— Завтра я уеду. Кувшинец не затеряй, — сказала целительница, собирая в заплечник травы.
— Не затеряю, — улыбнулась Дарина.
* * *Ночью поднялся ветер. Майрико проснулась и лежала, глядя в темноту, вслушиваясь в неистовые завывания. Где-то хлопали ворота. Надсадно, страшно. Грохотали на ржавой петле. Ветер рвал крыши, выл в трубе, ударялся об стены дома — бревна стонали и, казалось, подрагивали.
Дарина села на лавке, положив ладонь на живот. Обережница Даром своим узрела то, что неведомо было пока досужим кумушкам. Дарина носила под сердцем дитя. И сейчас это сердце отчего-то щемило предчувствие горькой беды. И рука сама собой легла на начавший едва заметно округляться стан.
— Ураган идет… — прошептала целительница со своей лавки."
"Дарина поспешно стала одеваться. Сама не зная зачем.
— Ты что? — окликнула ее гостья. — Испугалась?
Женщина ответила в темноту.
— Маятно мне. Воет страшно. Как бы крышу с избы не унесло…
И словно в подтверждение ее слов где-то яростно взревело, затрещало…
Майрико вскочила на ноги, поспешно вздевая штаны, натягивая рубаху. Выдернула из-под лавки свой заплечник.
— Иди сюда…
* * *Эльха весь горел. Приложить руку к нему лишний раз было страшно, казалось, на ладони сразу же вскочит волдырь.
Тетка Любляна с ног сбилась, пытаясь выходить несчастного. Послали бы сороку за целителем, да так сталось, что вестницу выпустили днем раньше, чем с Эльхитом приключилось. Староста отправил птицу в сторожевую тройку с черной ниткой на лапке. Теперь в деревне ждали ратоборца.
Неспокойные дни стояли. По жаркому иссохшему лесу сновали волчьи стаи, а ночью под тыном собирались и выли оборотни — чуяли людей, да подобраться не могли.