Рассказать обо всём, что мучило меня в последнее время.
Но он не поймёт.
Антонов – самый последний человек, который может испытывать сочувствие к ближнему. Люди не меняются, а Никита – в особенности. Мой уход ничего не изменил в нём, не заставил посмотреть на жизнь под другим углом. Не доказал, что женщины – такие же личности с собственными амбициями.
Но чёрт, как же хочется сейчас с кем-то поделиться. Выплеснуть горе, чтобы душа не разрывалась на части!
– Пожар. Мой магазин сгорел.
Хриплю, пытаясь совладать со своими чувствами.
– Ну-ну, мышка, всё утрясётся.
Спокойные прохладные слова выливаются на меня, моментально заставляя подпрыгнуть на месте. Отшатнуться от Никиты как от чумы. Воззриться на него с ненавистью.
– Утрясётся? Утрясётся! Да Юлька говорит, что от киоска ничего не осталось, одни угли!
– Вероника, но ведь твоё детище застраховано.
– Да.
– Выплатит тебе страховая указанную сумму, купишь новый ржавый вагончик. Может, тебе даже повезёт, и он будет не таким старым как прошлый. Я тебе даже неоновую вывеску подарю на открытие.
Усмехается он, скрещивая руки на груди. Небрежно поправляет дорогие часы на запястье, сверкая чистейшими бриллиантами. Чуть дёргает плечами.
– Неоновую вывеску?
– Ну да. Знаешь, есть такие яркие светящиеся буковки.
Меня перекашивает от злобы. Хочется накинуться на этого напыщенного индюка, застучать кулаками по его мощной груди, чтобы, наконец, заставить затвердевшее сердце работать нормально.
– Да, но как же цветы? Ты просто не представляешь, сколько растений там погибло! Я ведь как раз получила новую поставку зная о том, что на последний звонок школьники обязательно расхватают абсолютно всё.
Снова хлопаюсь на стул, опуская плечи в беззвучном рыдании.
Нет, ему всё равно – он будто не слышит меня. Не хочет понять, продолжая издеваться даже в такой напряжённый, важный для меня, момент.
Чёрствый придурок.
Антонов подходит сзади, осторожно отбрасывая шелковистые прядки волос в сторону. Проводит пальцем по напряжённой шее, вызывая россыпь приятных покалываний.