Не промахнись, снайпер!

— Выговор-то объявили без занесения в учетную карточку?

— Без занесения, — засмеялись все.

Смотрел на них и думал, что через полгода-год кого-то из них тоже призовут в армию, и увидят они войну собственными глазами. С райкомовской молодежью я подружился. Отсиживать долгие зимние вечера в военкомате при свете керосинки было скучно. А здесь я опять почувствовал себя как дома. Выступал раза два в школе, перед комсомольцами птицефабрики, ходил на танцы. Второй секретарь глядела на меня блестящими глазами, кажется, я ей нравился.

Но дальше провожаний до дома дело не пошло. В селе все на глазах, она опасалась за свою репутацию, а я, обжегшись на хозяйской дочке, не решался сказать о своих чувствах. Она мне тоже нравилась. Любовь закончилась, не начавшись, когда девушка уехала в область учиться.

Нашу военкоматовскую команду называли в Старой Анне «инвалидной бригадой», а когда злились (это случалось в дни призыва), зло шипели: «Тыловые крысы! Прижухли в теплом месте, а наши дети воюют». Насчет инвалидной команды я не обижался.

Когда шли втроем, над нами только и оставалось, что смеяться. Михаил Игнатьевич, сгорбившись, осторожно нес свою высохшую руку, старший лейтенант Балакин заметно хромал. Я выглядел поздоровее, но из-за сломанной трижды ключицы одно плечо оставалось выше другого.

Из наград мы имели на троих всего две медали. Мою «За отвагу» и «За боевые заслуги», которую вручили Михаилу Игнатьевичу Горяеву в областном военкомате к празднику 26-й годовщины Октябрьской революции.

Скромно! Случалось, инвалиды возвращались в село с орденами или несколькими медалями. А два офицера и снайпер-сержант (самозванец?), весьма скромно отмеченные, надолго засели в тылу. За какие заслуги?

Может, особых заслуг мы действительно не имели, но каждый из троих хлебнул войны. Судьба старшего лейтенанта Балакина сложилась, без преувеличения, трагично. Он окончил училище связи в тридцать шестом или тридцать седьмом, повышался по службе, получил под командование роту. Как и многие другие, дважды попадал в сорок первом и сорок втором в окружение.

Оба раза терял свою роту. Что там говорить, если целые дивизии исчезали в немецких котлах.

После второго окружения Балакина промурыжили месяц в фильтрационном лагере и отправили на фронт, доверив всего лишь пехотный взвод. Спустя короткое время тяжело ранили. Старший лейтенант месяцев восемь пролежал в госпитале, его признали, как и меня, негодным к строевой службе."

"С семьей вообще произошла драма.