Когда в сентябре войска Паулюса захватили центр города, вокзал, Мамаев курган и водрузили флаг со свастикой над сгоревшим домом обкома партии, германские газеты несколько раз объявляли, что Сталинград взят. «Крепость на Волге пала», — вещали немецкие листовки. Но Паулюс этого не подтверждал.
Я помню, что и на нас сыпались листовки. Свастика накрыла сверху карту-схему Сталинграда, и победоносно торчал немецкий штык-кинжал. Расписывалось также, что новые бомбы весом до двух тонн пробивают перекрытия многоэтажных домов и взрываются в подвалах, где прячутся фанатики-комиссары.
Если в сентябре не сохранились в памяти действия итальянских снайперов, то месяц спустя только на участке второго и третьего батальонов от точных выстрелов с круч погибали и получали ранения два-три человека в день.
— Бойцы сутками из окопов не вылезают! Бьют врага, терпят лишения. Вам доверили снайперские винтовки, а вы прохлаждаетесь.
— Ангару, — подсказал кто-то.
— Совсем мышей не ловят. Начальник разведки не спит, командир полка не спит, а эти дрыхнут без задних ног.
За нас вступился комбат Ефимцев. Стал объяснять, что боевые дежурства длятся по 12-14 часов. От напряжения к вечеру садится зрение, снайперы возвращаются к месту отдыха едва не вслепую, все простужены.
— А кому сейчас легко, — парировал Ясковец.
Комбат заявил, что ребята воюют на совесть:
— Гляньте, какие у них красные глаза.
— От водки и не такие будут. Вообще слипнутся, — пробурчал Ясковец.
— И рады бы сто граммов выпить, когда мокрые приходим, — сказал я. — Только не наливают.
— Значит, не за что. У тебя, сержант, сколько итальянцев на счету?
— Одиннадцать подтвержденных…
— И штук тридцать ухлопал тайком. Никто не видел и не слышал, так, что ли?
— Ну, не тридцать, а десяток точно наберется.
— Сегодняшних двоих я могу подтвердить, — сказал комбат.