Просто её спросили, а она честно ответила. Правда, никто ей поначалу не верил, даже смеяться стали, мол, а почему не Путин? Но Алёна никак не ожидала, что слухи расползутся так быстро и дойдут до директрисы.
Та тоже не поверила и даже отчитала её — фантазии фантазиями, но границы-то надо знать. Зачем такие сплетни распускать про губернатора?
А вскоре к ним в детдом приехала журналистка. Пояснила, что прочла эту «новость» в каком-то блоге — видимо, кто-то из девчонок поделился. Журналистка задавала ей всякие вопросы: про мать, про тяготы и прочее.
Ну а дальше всё завертелось и вовсе стремительно.
Каждый день Алёну дёргали: приезжали то из одной газеты, то из другой, дважды нагрянули репортёры из местных новостей. Всем хотелось пикантных подробностей или на худой конец драмы.
В конце концов ей до чёртиков надоели одни и те же вопросы, и она попросту отказалась разговаривать с любым, кто представлял масс-медиа.
А недели две назад заявился человек от её отца. Неприятный, вообще-то. Назвался Русланом Глушко.
Алёна не выдержала и спросила:
— Почему вы всё время на меня так смотрите?
Однако этот тип не удосужился ответить, но хоть взгляд свой сверлящий отвёл. Потом ненадолго уединился вместе с директрисой в её кабинете, а когда вышел, сообщил Алёне — не позвал, не предложил, а именно довёл до сведения, — что они едут в город, в одно место.
Детский дом находился почти в ста километрах от города, но не расстояние смущало Алёну, а неизвестность. Зачем её куда-то понадобилось везти? Почему нельзя всё толком объяснить? Почему вообще последнее время такой ажиотаж?
Впрочем, это она как раз понимала. И уже тысячу раз пожалела о том, что сболтнула подругам про отца. Но куда же всё-таки её везут? Что это за «одно место»? Пытать её там хотя бы не будут? Руслан Глушко заверил директрису, что вечером вернёт воспитанницу в целости и сохранности — только это мало-мальски и успокаивало.
Полтора часа в дороге тянулись в полном молчании. То есть Глушко несколько раз говорил по телефону, но с ней за всё время не обмолвился ни словом.
Алёне вообще казалось, что этот тип относится к ней настолько свысока, что ещё чуть-чуть и можно говорить о презрении.