Так что худо-бедно она тянула и себя, и мать.
А вот в детстве… в детстве был кромешный ад.
Иногда мать бросала её, мелкую, одну, на несколько дней, уходила гулять. Но ещё хуже, когда «гуляли» в их доме."
"Однако самое страшное даже не омерзительные попойки, а голод. Голодала Алёна дико, безумно, до нестерпимой рези в животе.
Летом, впрочем, грех было жаловаться. Есть лес, где грибы-ягоды. Есть река, где полно рыбы. Есть, в конце концов, чужие огороды. И главное, летом тепло.
А вот зимы в тёмной, стылой избе Алёна до сих пор вспоминала с содроганием.
Если бы не учителя и не сердобольные соседи, то пропала бы наверняка.
Ну а про отца мать всегда твердила одно: приехал в их село городской пижон, задурил ей голову красивыми речами, а потом, как узнал про беременность, исчез бесследно. И что вот она такая стала — виноват только он.
Мать умерла внезапно и нелепо — встала ночью попить, упала и ударилась виском об угол стола.
С похоронами помогали все: и сельсовет, и школа, и соседи.
Ехать никуда она не хотела, скандалила, плакала, просила оставить дома. Не маленькая ведь, семнадцать, можно сказать, скоро. Да и вообще, к самостоятельной жизни давно приучена.
Но тётки из опеки были непреклонны: «Так положено и всё тут».
Про жизнь в детдоме Алёна наслышалась всякого: и бьют, и отнимают всё мало-мальски ценное, и заставляют воровать, и попрошайничать гонят, а то и похуже.
— Ешь-ешь, синеглазка. Ещё наголодаешься там.
Однако с детдомом неожиданно подфартило.
Из всех имеющихся в округе подобных заведений её определили в тот, что считался самым благополучным. Во-первых, сами корпуса имели вид вполне приличный и ухоженный, как снаружи, так и внутри. Кормили тоже неплохо и вдоволь. А во-вторых, никакого беспредела там в помине не наблюдалось.
Учителя и воспитатели были, конечно, всякие, но зато девчонки дружные. Хотя поначалу и отнеслись к Алёне настороженно, но быстро привыкли и спустя неделю уже наперебой рассказывали и показывали, что тут у них и как. А когда случайно увидели её рисунки, так и вовсе к ней прониклись и просили наперебой: «Нарисуй мой портрет!».
Про отца обмолвилась она сама — не то чтобы хвасталась, хвастаться тут ведь нечем.