Что ни слова
отрешенные, ни смех безыскусный ничего уже не прикроют. Губы не улыбаются. Глаза не врут. Она спиной стоит к Гергердту,
да и он сам к ней спиной сидит, а врать не получается.
— Да, я по ночам жру всякую фигню. — Наливает себе горячий чай. Размешивает в нем две ложки сахара. Достает черный
хлеб. К селедке в майонезно-горчичном соусе, которую они купили по дороге домой. Усаживается напротив. Долго возится с
махровым халатом: то полы поправит, то потуже затянет пояс.
— Ничего страшного, я тоже люблю жрать по ночам всякую фигню, — успокаивает Гера.
— Присоединяйся, — посылает мягкую усмешку и двигает свою тарелку на середину стола.
Артём отставляет в сторону свой недопитый кофе, берет вилку.
— Ты прав, наверное, во всем, — со вздохом говорит она и смотрит на Гергердта настороженно, — но только не про секс.
Если бы я не хотела, то не спала бы с тобой. Просто после всего, что произошло, это получилось... трудно, — улыбается
вымученной улыбкой и снова смущается.
У них был быстрый секс.
методично. Отточено. Умелые губы, ловкие руки. Рада хотела его, секса. Но сильнее хотела, чтобы он закончился. Она не
испытала отвращения. И наслаждения не испытала. Было не страшно, было не больно. Никак. И это тоже, наверное, пока
хорошо. А главное, не привиделось, что ее насилуют. Не возникли в голове голоса, и темнота не душила. Она была с
Артёмом.
— Да. Я понял. Вскрытие показало, — беззлобно язвит он.
Не понравилось ему, как они сексом занимались. Не секс, а точно операция по вскрытию. Все разумно, быстро. Ему не
понравилось. Когда все закончилось, Рада вздохнула с облегчением, а не от облегчения. Не освободилась она, не
расслабилась, не получила никакого удовольствия. Дерьмово это, когда чувствуешь, что женщина твоя не может получить"
"удовольствие. Но ни ты, ни она в этом не виноваты. Не стал Гера ее беречь, тянуть время, уговаривать, как-то успокаивать.
Решил, что им сразу нужно переспать.
запуталась, как в колючей проволоке. Особенно в стыде своем. Нечего ей стыдиться! Нечего!
Не знал, как помочь ей, чем помочь. Зато точно знал, что делать что-то надо. Никогда ни о ком не заботился, не думал, что
умеет быть аккуратным и нежным, не имел понятия, как это делается. Но рядом с Радкой не рассуждал об этом. Не
сомневался. Все само делалось.