Я нечаянно уснула. Можно, я выйду?
— Быть может, ты выпьешь с нами чай? — растерянно предлагает Серафима Давидовна.
Ага. И подожгу стул, сгорев от стыда.
— Спасибо… — отрицательно кручу головой. — Я лучше пойду.
— Пожалуйста, — открывает мне двери дедушка Рафа.
Мне кажется, я не иду, а плыву в сгустившемся ощущении осуждения. Каждый шаг дается мне с трудом. И с облегчением, наконец, выхожу на улицу. В лицо бьет порыв холодного ветра.
Зачем он так сделал?!
Ну, а что ты ждала от Дагера? Тактичности? Наивно… Когда его волновали чужие чувства?
Ему захотелось по какой-то причине провести со мной время, он это сделал.
Это здравая мысль. Но мне так тоскливо от нее, что хочется повыть. Дура! Дура и есть… Не сметь очаровываться!
Но он же мог измениться? А зачем ему это — меняться. Ему и так ни хреново живется.
Он сказал — что сожалеет, что тогда сделал так. Разве не искренне сказал? Может и искренне. А может и какой-то целью.
Нянчится, вон, с тобой.
Но зачем ведь не говорит. Мутно это все!
Это же Дагер, ну! Уговариваю себя. И с каждым доводом мне все хреновее и хреновее.
Разве я не могу просто ему нравиться?
Можешь. Наряду с другими.
Это мучительно. Снова. Значит, надо завязывать с общением. Второй заход я не вывезу. Я сейчас размазня… Я сразу же лягу и тихо умру.
Он делает меня еще слабее и уязвимее, чем я есть своей заботой. А мне нельзя сейчас.
Стуча зубами, заглядываю в окно гостиной в щель между портьерами.
Я не чувствую ни жалости, ни сожаления. Только желание скорее исчезнуть из ее зоны доступа.
В остальном, мне пусто и равнодушно. Обхожу дом. Мой балкон, к сожалению, закрыт изнутри. Поднимаюсь по пожарной лестнице. Толкаю ногой фрамугу в комнату отца. Отталкиваясь от лестницы, перехватываюсь за пластик.
Медленно дышу, как при растяжке. Больно — это не повод остановиться. Это значит результат близко. Подтягиваюсь, ныряя головой внутрь. Еще немного усилий, и я спрыгиваю с подоконника на пол.
Сворачиваюсь на холодном кресле.