— У меня был выкидыш, и я едва не умерла. Выкидыш! Никто не делает аборты на шестом месяце…
Несколько мгновений назад глаза Мэтта пылали желанием, теперь же обжигали холодным презрением:
— Очевидно, делают… если ты пожертвовала достаточно денег, чтобы выстроить целое отделение, где производятся подобные операции.
— Да пойми же, это очень опасно!
— Вероятно, ведь недаром ты провела в больнице почти две недели!"
"Мередит поняла, что Мэтт, должно быть, уже все решил давным-давно, пришел к собственным логическим, хотя и ошибочным заключениям и теперь, что бы она ни сказала, это не имеет никакого значения.
— Пожалуйста, — умоляюще выдохнула она, — выслушай же меня. Когда началось кровотечение, я потеряла нашего ребенка, а потом… потом попросила отца послать тебе телеграмму, рассказать, что случилось, и попросить тебя вернуться. Я и подумать не могла, что он солжет… или не пустит тебя в госпиталь, но твой отец объяснил, как все было.
И тут под натиском слез исчезли последние остатки сдержанности; по щекам хлынули соленые потоки, и рыдания мешали говорить.
— Я… я думала… ч-что влюблена в теб-бя! Ж-ждала… когда ты… придешь в больницу… ждала и ждала! — выкрикнула она. — Но тебя все не было…
Она поспешно отвернулась, плечи сотрясались от всхлипываний, которые Мередит никак не могла заглушить. Мэтт видел, что она плачет, но не пытался даже прикоснуться к ней, ошеломленный внезапно всплывшим в памяти видением — Филип Бенкрофт с побелевшим от ярости лицом цедит жестокие слова:
«Думаешь, что ты умнее и упорнее всех, Фаррел, но ты и представить не можешь, что такое настоящие ум и упорство.
Однако после этой тирады, после того как Бенкрофт немного успокоился, он спросил Мэтта, не могут ли они поладить ради Мередит. Он казался таким искренним! И видимо, хотя и против воли, все-таки смирился с их браком.
«Я не остановлюсь ни перед чем, лишь бы навеки избавить от тебя Мередит…»
Но тут Мередит подняла глаза, измученные сине-зеленые глаза. И Мэтт, охваченный нерешительностью и не понимавший, чему верить, заглянул в эти глаза, и увиденное в них едва не заставило его обезуметь от раскаяния. Они были полны слез. И мольбы. И еще в них светилась правда.