Стук и звон наконец прекратились, и я, вдохнув последний раз, не запрещая себе наслаждаться, встала и пошла на кухню. Хватит сидеть сгорбленной, испуганной мышью, охая и лелея все больные места. Хоть что-то да от меня зависит. Я на скорую руку напекла Федькиных любимых печенек, разложила диван в зале, достала наши игры, поставила в видик кассету с его любимыми мультиками.
– Вставай, воробушек, я приготовила вкусняшку, – стала будить сына и не позволила себе потерять улыбку, когда, едва открыв глаза, он испуганно глянул мне за спину.
– А папа не заругает? – обнял он меня за шею, когда я подхватила его с кровати.
– Его нет, и мы ему не скажем.
Да, вот она моя новая реальность. Я, всегда учившая своего сына и чужих детей быть честными, теперь прошу его научиться скрывать и лгать.
Мы провели остаток этого дня и следующий так, словно все было у нас по-прежнему. Готовили вместе, распевая песни из мультиков, играли, азартно жульничая с кубиками и ходами, утром пошли в парк, и я не стала и пытаться замазывать свои синяки. Плевала я. Они не моя вина. Не мне их и стыдиться.
– Ах ты, Ленка, глаза твои бесстыжие, чего выперлась позориться? – свекровь встретила меня злобным шипением, стоило нам только переступить порог квартиры, вернувшись с прогулки.
– Воробушек, а ну иди к себе и дверку закрой, – велела я, чувствуя мгновенный прилив холодной ярости и внезапное, словно ослепительная вспышка, озарение. Хватит. Я больше не буду терпеть. – А мне стыдиться нечего.