Сидни по-своему относилась к судьбе и року, и при других обстоятельствах она, возможно, прочла бы мне лекцию о свободе воли. Но теперь она лишь погладила мою шею и улыбнулась.
– А о чем думаешь ты? – прошептала она.
– О Редьярде Киплинге.
Ее рука застыла.
– Серьезно?
– А что, я не способен на разговор о поэзии после секса?
Сидни расхохоталась.
– Адриан, я давно сообразила, что ты способен на все. Я предположила, что ты назовешь Китса или Шекспира.
– Мне понравился тот сборник поэзии, который ты мне дала.
– Да, такого я действительно не ожидала.
– Это не про жестокую женщину, хотя название наводит на такую мысль.
– Верно.
Конечно же!
– «И она предупреждала – а инстинкты ее не лгут, что самки любого вида опаснее самцов». – Я зажмурился на мгновение, погрузившись в любовь, изнеможение и телесное блаженство. – Мы сосунки.
Сидни повернулась ко мне.
– Это было не особенно трудно для меня."
"– Но все равно мы получаем вашу благосклонность легко. Вы – сила, вы опора, наши заступницы, защитницы наших детей.
– Ты чересчур дешево себя ценишь, – произнесла Сидни. – Ты так же силен.
Но я не чувствовал себя равным ей. Мною еще владело поразительное ощущение, что она – богиня, сошедшая на землю, и я могу ей поклоняться. Но в то же время я не хотел полагаться исключительно на ее страсть или пользоваться ею, как стержнем моей жизни. Мне не нужна была мать – ну, не для меня. Я возжаждал партнерства, союза наподобие того, который мы образовали, – только распространяющийся на все стороны нашей жизни. Мы пойдем вперед, рука об руку, и я проведу остаток жизни, делая нашу любовь все крепче и крепче.
– Я испортил лирическую атмосферу, – заявил я. – Надо было держаться Китса.
– Нет, мне приятно, что тот меланхоличный, метафизический Адриан по-прежнему рядом.
– От него сложно избавиться, даже при помощи таблеток.
Лицо Сидни смягчилось.
– Это ужасно? Быть отрезанным от высот духа?
– Нет, потому что быть с тобой – намного выше духа, алкоголя и всего, что еще можно вообразить.