Значит, мир жаждет разлучить нас? От мысли о том, что нас окружает, то, что объединяло нас, казалось еще более хрупким.
– «Все рушится, не держит середина…» – пробормотал я.
– Цитируешь Йейтса? – недоверчиво переспросила Сидни. – Это стихотворение – про Апокалипсис и Первую мировую войну.
– Я знаю.
– У тебя очень странный вкус. Надо же, после секса – такие стихи.
Я улыбнулся и погладил ее по волосам. Сейчас они были и не золотыми, и не серебряными, а приобрели волшебный переливчатый оттенок.
– Иногда я думаю, что все слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я не мог бы создать ничего настолько же идеального даже в моем собственном сне духа. – Я привлек Сидни к себе и покрыл ее лицо поцелуями. – А я – в достаточной степени пессимист, чтобы знать, что все со временем пробуждаются.
– Этого не будет, – возразила Сидни. – Потому что мы не во сне, а в реальности. Поверь мне, Адриан! Ты случайно не натыкался на цитату из Эдгара Алана По про «девяносто девять»?
– А разве По писал не о смерти?
И она еще будет обвинять меня в том, что я выбираю не романтических поэтов!
Сидни повернулась и принялась рыться в груде одежды, валяющейся на полу. Секунду спустя она вытащила телефон и стала что-то искать в нем.
– Ага. «Девяносто девять довольствуются мечтами, но надежда мира – сотый человек, который решительно трудится над тем, чтобы мечты эти воплотились в жизнь».
Она бросила телефон обратно в кучу и снова прильнула ко мне, сложив руки у меня на груди.
– Вот чем мы отличаемся. Это кажется сном, но мы делаем все реальным. А то, что реально, тут уж ничего не может случиться.
Я опять поцеловал ее.
– Как получается, что ты становишься все более романтичной в то время, как я все сильнее волнуюсь?
– Думаю, мы перетекаем друг в друга.
– Тогда не подкидывай мне удобных поводов.
Я улыбнулся ей, но облако грусти продолжало нависать надо мной, хотя меня и переполняло счастье. Я никогда не предполагал, что могу так любить другое существо. И еще я никогда не думал, что буду так бояться потерять ее.