Наклоняется и совершает неуловимое движение, мастерски исполняет резкий бросок. А в следующий миг я впечатана в мощное тело без надежды вырваться. Одна рука сдавливает горло, другая — ребра. Спиной ощущаю натянутые канаты мышц.
— Никогда не издевался над тобой по-настоящему, — шепчет на ухо. — Впрочем, искушение возникает регулярно.
— Прости, — пытаюсь оправдаться.
— Заткнись, — раздается приказ. — Мне давно следовало избавиться от наваждения. Сломать игрушку, найти замену, прекратить комедию.
— Я не… не… — тщетно стараюсь договорить.
Жестокие пальцы впиваются крепче, лишают кислорода.
— Но с тобой не могу поступать так, как следует.
Хватка усиливается, душит, принуждая судорожно дергаться и хрипеть.
— Поэтому — да, внесем ясность.
Неожиданно отпускает на волю, позволяет отдышаться и притягивает обратно. Согревает лаской, губами чертит влажную линию от ключицы к виску.
— Я ценю сообразительность, поэтому за догадки очень близкие к истине прощаю все остальное.
Грубо толкает к себе на колени, поворачивает, будто куклу, заставляет распластаться на животе, застыть в отличной позиции для порки.
— И это не фигура речи.
Больно шлепает ниже поясницы. Мужественно терплю, стиснув зубы.
— Никаких расследований, никаких встреч с Кэролайн Блэквелл, никаких контактов с Гаем Мортоном.
Еще несколько выразительных шлепков.
— Я оставлю тебе наличные и, возможно, пересмотрю график прогулок.
— Спасибо, господин, — не удерживаюсь от язвительного комментария.
— Разрешу заниматься любимым делом.
Легкие поглаживания настораживают похлеще ударов.
— В смысле? — внутренне напрягаюсь.
— Трепать языком.
Странно прозвучало, вроде «а ты смешной, убью тебя последним».
— Хотела узнать правду, будет правда, — обещает торжественно. — Расскажу о личном, о том, что прежде никому не рассказывал.
Ну, намечается прогресс.
— Не обольщайся, — словно читает мысли. — После такого признания даже на том свете от меня не скроешься.
Какой побег? Смиренно обязана поддерживать имидж полной дуры…
— А! — вырывается дикий вопль.
Тяжелая рука снова и снова приземляется на беззащитную попу, карает с нескрываемым удовольствием.
— За что? — обиженно восклицаю. — Простил ведь!
— Профилактика, — невозмутимо поясняет фон Вейганд.