— Отлично — грязь, — медленно поправляю платье и поднимаюсь с колен. — Грязь, в которой ты увяз.
Проклятые шпильки, едва балансирую, отчаянно стараюсь сохранить равновесие.
— Хочешь уничтожить мою семью? Хочешь уничтожить меня саму? Сломать, превратить в безропотную марионетку и трахать? — речь даётся с огромным трудом, не только из-за пытки кляпом, но и потому что раны внутри не успели зарубцеваться. — Это действительно то, чего желаешь?
Не дожидаюсь ответа.
— Скажи, так действительно легче? — голос срывается, откашливаюсь и продолжаю более твёрдо: — Смешивать с дерьмом, причинять боль, но ни в коем случае не признаваться в собственных чувствах? Скажи, действительно ничего не ощущаешь сейчас? Совсем ничего?
Молчание подстёгивает на новые подвиги, заставляет открывать давно заготовленные козыри.
"— Значит, тебе было наплевать, когда ты резал наши ладони осколком? Когда целовал мой шрам? Ну, сразу после отравления в Бангкоке. Когда назвал меня по имени? Когда хлестал кнутом в подвале? Когда повёз в Финляндию любоваться Северным сиянием? — всхлип срывается с дрожащих губ.
Прежде нерушимая вера стремительно тает, рассыпается по крупицам, морской прибой сокрушает песочные замки.
До этого конкретного момента всё выглядело важным и значимым, составляло цельную картину.
Не отваживаюсь анализировать, цепляюсь за соломинку, повинуюсь инстинктивному порыву.
— Я устала догадываться, устала играть и притворяться. Больше не могу, просто не вынесу очередную порцию секретов, — посылаю рвущиеся наружу рыдания к чёрту. — Что с тобой? Что ты чувствуешь? Скажи мне.
Фон Вейганд ничего не говорит.
Он не отводит взгляд, не двигается.
Всегда пытаюсь. С попеременными успехами, с закономерными взлётами и падениями.
Никогда не сдаюсь. Падаю и поднимаюсь. Сегодня не получилось — потом отыграюсь. Завтра не вышло — постараюсь вновь. Когда-нибудь сработает. Нельзя капитулировать, отступление — не выход.