***
— Думаешь, я трусиха? — стряхиваю пепел на ступеньки. — Только честно.
Сумерки подступают вплотную. Воздух чист и прозрачен, наполнен едва уловимой долей никотина. Темнеет позже, однако ночь неизменно опускается на город.
Мечтательное настроение обостряется. Так и подмывает строить далеко идущие планы. Сбросить лишние килограммы, избавиться от вредных привычек, найти увлекательную работу. Влюбиться, провернуть пару авантюр, пуститься во все тяжкие.
Гребаная весна полна иллюзий.
— Думаю, нет, — папа вытирает гаечный ключ о рабочие штаны.
Мы сидим на лестнице возле мастерской. Пейзаж вокруг способен вогнать в глубокую депрессию даже неисправимого оптимиста.
— Помнишь, вы отправили меня в детский лагерь, — затягиваюсь, тщетно пытаюсь скрыть дрожь в голосе. — Перед прощанием ты курил, потушил сигарету об ограду, потом сел в машину и уехал. Тогда я забрала бычок, ведь он пах твоим одеколоном. Хранила его в тумбочке. Представляешь?
— Представляю, — кивает.
— Миновала целая вечность, пока я вернулась домой, — заявляю сдавленно.
Слезы бегут по щекам. И гнетущая обстановка не виновата. Наоборот. Не хочу уезжать. Не хочу покидать родные места.
— Прошло пять дней, — поправляет мягко. — Ты изводила воспитателей, рыдала и закатывала истерики.
— Сами нарвались, — вяло оправдываюсь. — Не разрешали позвонить маме.
— Ты постоянно нарушала правила, — вздыхает.
— Ерунда, — морщусь. — Я прирожденный ботан.
Отец смеется.
А мое сердце разрывается от боли. Горло забивает ком невысказанных слов. Трудно дышать, малейшее движение вызывает спазм внутри.
— Эй, братуха, огоньку бы, — поблизости возникает местный гопник.
Иногда массовка спасает. Сложно нагонять пафос и воображать себя оторванным лепестком на ветру, когда поблизости намечается драка.
— Ты как вообще? — папа хмыкает и поднимается, ступает вперед. — В порядке? Ничего не беспокоит?
— Ништяк, — машинально пятится назад.
— Идти можешь? — перебрасывает гаечный ключ из одной руки в другую.
— Могу, — продолжает отступать.
— Ну тогда иди отсюда на х*й, — советует выразительным тоном, провожает парня тяжелым взглядом, потом поворачивается ко мне: — Ты ничего не слышала. Ясно? Ругаться нельзя. И кончай ныть. Шмыгаешь носом, глаза на мокром месте. Тошно смотреть.
— Я ожидала сочувствия, — замечаю укоризненно.
— Не горбись, — хлопает по спине.
— Я хочу сочувствия, — требую с нажимом.
— Ты хочешь пинка.