Да, в местах не столь отдаленных, там, где прошло мое детство, а отрочество и юность безвозвратно канули в Лету… Короче говоря, на ра-йо-не, — в гопницкой манере растягиваю последнее слово, с наслаждением наблюдая, как сутенера передергивает, и не противлюсь искушению повторить: — Так вот, у нас на ра-йо-не даже за выброшенный в урну мусор можно было прослыть вшивым интеллигентом. Но теперь вы меня облагородили, подарили новый мир и…
Андрей присаживается на соседний стул, резко пресекает поток спонтанного красноречия коротким:
— Хватит.
— Хорошо, только не нервничайте, — не собираюсь отступать. — Давайте снова пробежимся по моей фальшивой биографии, потом повторим вилки с ложками, отточим навыки для основных стоек в свете… прямо как на выставке собак, да? Принять стойку, кому говорю!
— Лора, осталось два дня, даже меньше, полтора, — устало произносит Андрей, смахивает пот со лба и приставляет револьвер к своему виску.
Ладно, перегнула. Хотя хотелось бы. Почему хоть одна моя мечта не может исполниться нормально?! Все еще ненавижу сутенера-зануду, поскольку ни на миг не сомневаюсь в организованной им подставе.
— Лора, осталось два дня, даже меньше, полтора, — он строго грозит пальчиком и устало вздыхает: — Вы не сознаете ответственность в полной мере, несмотря на все мои замечания.
О, да. Если кратко резюмировать все напетые им ужасы, торжество по случаю дня рождения фон Вейганда было утренником в детском саду, где все сплошь зайчики и снежинки.
— Поняла, — лениво отмахиваюсь. — Билдербергская конференция отдыхает, все гораздо секретнее, серьезнее и важнее.
В глазах Андрея мелькает странная тень, которую легко заметить, но трудно классифицировать правильно. Впрочем, не придаю этому особого значения, спокойно следую дальше:
— Было бы совсем неплохо увидеть мой маскарадный костюм или хотя бы узнать, в роли кого выступаю.
Тут осекаюсь, ведь мысли уносятся далеко от вальса, и гнетущая тяжесть в груди слегка отпускает, перебивается тягучим возбуждением.