Никто не обратил внимания на выкрик уличного мальчишки, оставшийся к тому же совершенно непонятным для всех, кто находился поблизости — вот только пожилой господин явственно вздрогнул, сделал такое движение, словно собирался оглянуться, но в последний миг удержался усилием воли. И пошел дальше, уже гораздо быстрее, не касаясь тростью земли.
Никаких сомнений более не оставалось. Они с двух сторон двинулись к достигшему распахнутых ворот господину. Пушкин, раскинув руки, весело и беззаботно закричал по-французски:
— Милейший дядюшка Себастьян, наконец-то! Мы уже измучились ожиданиями!
И заключил невольно шарахнувшегося итальянца в крепкие объятия.
С другой стороны подскочил барон, самым задушевным образом обхватил итальянца и, приблизив лицо, сердитым шепотом сообщил:
— Если ты, рожа продувная, бежать припустишь или начнешь орать, я тебя, клянусь полковым знаменем, насквозь проткну, и будешь, как заяц на вертеле…
— Ну что же вы так, барон, — сказал Пушкин весело, не размыкая объятий.
Кукольник таращился на него, как на привидение, не проявляя никаких намерений устроить шум.
— Я думал, вас уже давно… — прошептал он так тихо, что они едва расслышали.
— Отправили на тот свет? — догадливо подхватил Пушкин. — Или устроили какую-нибудь гнусность? Должен вас разочаровать, синьор, мы с моим другом в огне не горим, в воде не тонем… Ну, что же? Будете звать полицию? Или предпочтете промолчать? Что-то мне подсказывает, что в кармане у вас лежит паспорт на какое-то другое имя, вовсе не то, которое дали вам при крещении родители.
Барон ласково спросил:
— Что ж ты молчишь, сволочь? По роже захотел?
Пушкин, дружески приобняв итальянца, решительно увлек его в сторону от почтовой конторы, к липовой аллее, безлюдной и тихой.