— Я взял деньги вперед… Никакие оправдания и ссылки на непреодолимые обстоятельства не помогли бы… А с другой стороны, мне нужно было скрыться и от… — Он замолчал, боязливо оглядываясь.
— От вашего приятеля с черными кудрями и меланхоличным лицом, которого мы видели возле вашего дома? — спросил Пушкин. — Кто это?
— Это не человек… — сдавленным шепотом произнес Руджиери. — То есть… Это что-то другое… человек, но в то же время и не человек вовсе…
— Да кто он такой, прах тебя побери? — прикрикнул барон.
— Вы не поймете… я и сам не до конца понимаю… Страшное существо… Господи ты боже мой! — вырвалось у него со стоном. — Клянусь чем угодно: я и не собирался связываться со всей этой нечистью, влезать в ее дела, становиться им кумом… Я ведь немногого хотел…
— Я понимаю, — кивнул Пушкин. — Всего-навсего провернуть несколько дел, использовав оживающих кукол… или статуи… сколотить некоторое состояньице и зажить на покое барином?
— Ну, примерно… Поймите вы, никакой я не колдун и не черный маг, я хожу в церковь и не собираюсь умирать без исповеди и отпущения грехов… Просто-напросто в семье сохранились кое-какие фамильные секреты, и не более того…
— От того знаменитого Руджиери, что был вашим предком?
— Ну да, ну да… Я, собственно, и не умею ничего другого, кроме как оживлять на время… ну, вы знаете…
— Как это делается? — спросил Пушкин.
— Не думайте, что все так просто, — сказал кукольник, к которому на миг вернулась прежняя спесь. — Пробормотать пару фраз, не сбившись — и готово дело. Ничего подобного. Есть, конечно, и слова… так бы я это назвал, потому что «заклинания» — это уже отдает чернокнижием и прочими неприемлемыми для доброго христианина вещами.
— Помилуй бог, мы и не стремимся, — сказал Пушкин с легкой брезгливостью.