Куда-нибудь они пойдут вместе со свекровью, наверное, в Кировский театр или театр Комедии, который Ангелина Григорьевна обожает, и будут здороваться со знакомыми, и те станут улыбаться Ларисе, как будто она имеет право быть рядом с ними со всеми, и настанет день, когда она сама в это поверит.
Ей было очень страшно. Лариса вздрагивала от каждого телефонного звонка и едва не теряла сознание, когда слышала звук проворачиваемого в замке ключа мужа. А вдруг это и есть разоблачение? Вдруг сейчас ее выволокут на публичный позор, неверную жену и любовницу маньяка? Страх давил так, что она, и без того худая и маленькая, совсем съежилась, пряталась то в ванной, то забивалась под плед в самый уголок на диване.
На кафедре она так и врала про больное сердце, и была б ее воля, совсем не выходила на улицу. За каждым углом Ларисе мерещился соглядатай, которому все про нее известно."
"«Скорее бы уж приговор, – думала она, – хоть бы расстреляли уже, и я тогда вздохну спокойно, а потом все забудется.
Тут тело отзывалось эхом пережитого наслаждения, сознание путалось, и она не верила, что Алексей убивал и сам скоро будет убит.
И тогда ей хотелось перестать жить.
Лариса все могла бы стерпеть, кроме стыда перед родителями. Пусть весь мир узнает, кто она такая, но только не они и не Иван Макарович, который не пощадит папу с мамой, когда узнает, что они подсунули ему невестку-шлюху.
Никита не стал вызывать шофера, съездил на вокзал сам, и Ангелина Григорьевна, кажется, оценила этот маленький знак внимания. Она от души обняла невестку и, отдохнув после дороги, весело предложила: «А не налепить ли нам, Ларочка, наши любимые пельмени?»
Работа закипела. Они вместе сходили на рынок, выбрали мясо, которое понадобилось непременно трех видов: свинина, говядина и баранина.
Мясо уложили в пакет с яркой рекламой сигарет «Marlboro», его несла Лариса, а свекровь держала в руках легкомысленную авоську с бутылкой молока и зеленым луком, перья которого развевались, как конский хвост.