– Тут же еще не только жизни, но и колоссальный экономический ущерб. Тоже под расстрел.
«Вне всякого сомнения, – подумала Ирина, – в трибуналах ребята суровые, гуманизм там не ночевал, так что чем меньше виноват командир, тем скорее его расстреляют, чтобы не болтал лишнего».
После этой мысли появилось неловкое, почти забытое сосущее чувство, будто она что-то упускает.
Чувство было неприятным, и Ирина поспешила от него отмахнуться.
– А Еремеев-то при чем?
– Он мог бы выступить в защиту.
– А вы почему не можете?
– Потому что у нас только слова, а у Алексея есть документы. Должны быть. Он же когда понял, что к нему никто не собирается прислушиваться, стал регистрировать все свои жалобы через ОДО и снимал копии с докладных записок. Наивный, верил, что если бумага подана официально, то руководство обязано на нее отреагировать.
– Так и есть.
– Но не в случае Еремеева. Насколько я знаю, его докладные отправлялись в мусорную корзину, несмотря на все входящие-исходящие.
"Ирина нахмурилась, пытаясь вспомнить протокол обыска жилья Еремеева. Что было изъято? Одежда, подходящая под описание, которое дал будущий фельдшер, вроде бы все. Кажется, когда она читала протокол, создалось впечатление, что комсомольский бог не испытывал сильной тяги к роскоши. Но это не важно, главное, что про документы в протоколе не упоминалось. Спрятал? Где? Если у Еремеева есть тайник, то вдруг там найдутся новые улики, которые избавят ее от последних сомнений? Потому что один-единственный трофей от всех трупов – это, наверное, странно.
– Слушайте, но если человек находится под следствием, под судом или уже осужден, то это не запрещает ему быть свидетелем по другим делам, – сказала Ирина.
– Не запрещает, да, – фыркнул Федор, – если следователь или судья хотят его выслушать. Весь фокус в том, что они не хотят.
– Ну тогда он и свободный ничего не изменит.
* * *Ангелина Григорьевна уехала, оставив Ларисе полную морозилку пельменей, ажурную салфетку, которую она связала за просмотром вечернего фильма, и жгучее чувство вины.