Речь Аллочки была формальной и невыразительной, она и сама, наверное, понимала, что обвинение рассыпалось, поэтому продублировала обвинительное заключение Ижевского, лишь слегка отредактировав его.
Зато выступление Веры Ивановны оказалось действительно блестящим.
Ирина и не думала, что у этой тетехи настоящий дар систематизировать и излагать. Даже зрители, в начале процесса настроенные очень враждебно, стали поглядывать на Еремеева с интересом и сочувствием.
Кажется, все поняли, что судят не того.
Ирина посматривала на дверь, вдруг мальчик все-таки придет? Его показания уже мало что изменят, но ей бы хотелось знать, что парень жив и здоров. Такой камень бы с души свалился…
Наконец Вера Ивановна закончила, и Ирина предоставила слово подсудимому.
Еремеев встал и, прежде чем заговорить, внимательно осмотрелся.
Наверное, искал свою даму, но Ларисы Ольхович в зале не было.
Алексей откашлялся:
– Даже не знаю, что сказать, товарищи… то есть граждане. Признаваться мне не в чем, а оправдываться глупо.
Валентин Васильевич докурил, смял окурок в тяжелой хрустальной пепельнице и вернулся к столу. Место у форточки занял Лестовский, жадно вдохнул вкусный морозный воздух и подставил лицо солнечным лучам.
Ирина подумала, что сегодня выдался редкий денек для конца зимы. Хорошо бы уйти с работы пораньше, забрать Егора и отправиться с ним… да хоть на каток.
После убедительной речи Веры Ивановны дискутировать не о чем, надо оправдывать и расходиться.
– Я считаю, что он виновен, – заявил Лестовский.
«И почему я не удивлена, – вздохнула про себя Ирина, – прощай, каток, прости, Егор. Тебя сегодня заберет бабушка».
– Адвокат не для тебя, что ли, речь говорила? – нахмурился Сухофрукт.
– И тем не менее.
– Тем не менее что?
– Не убедил меня.
– Да господи!
– Давайте сохранять спокойствие, – Ирина заставила себя улыбнуться, – мы не сможем покинуть эту комнату, пока не придем к единому мнению, и скандалы только замедлят этот процесс.
– Совершенно с вами согласен, Ирина Андреевна. Мирно, конструктивно и по возможности без фамильярности. Без тыканья.
– Слышали, Валентин Васильевич? Без тыканья.
– Договорились, – дед снова отошел к окну и засмолил новую папиросу, – когда решите, что парень ни при чем, тогда и позовите меня, потому что я свое мнение не переменю, а попусту сотрясать воздух не приучен.