Сухофрукт покачал головой:
– Что-то я засомневался.
– Владлен Трофимович, а как вы вообще оказались на месте народного заседателя? Можете смело говорить, потому что вы защищены тайной совещательной комнаты, все, что здесь происходит, здесь и остается.
– А мне скрывать нечего, – усмехнулся Лестовский, – должен был идти мой коллега, но за неделю до суда попал в больницу с аппендицитом, а я напросился вместо него.
– Зачем?
Журналист вдруг потупился и признался, что давно мечтает о настоящей литературной карьере.
Сборник своих очерков он с большим трудом пропихнул через Союз журналистов, но писателям этого показалось недостаточно.
Когда появился шанс стать заседателем в громком процессе, Лестовский сделал все, чтобы его использовать.
Но даже больше художественных перспектив непризнанного гения вдохновляли слова коллеги, что дело на контроле на самом верху. Лестовский знал, что иногда нужно просто засветиться, показаться на глаза, а потом в своем материале поднажать на руководящую и направляющую роль партии, и все будет хорошо. Недаром коллега страдал и рвался в суд прямо из-под капельницы.
– Вы хотите сказать, что с вами никто не связывался и ни о чем вас не просил?
– Боже мой, конечно, нет! Я бы сразу доложил вам об этом.
– Неужели?
– Без сомнения. Никогда не умел играть роль пятой колонны или троянского коня.
– И вы настаиваете на обвинительном приговоре из внутреннего убеждения, а не потому, что вам дали такое указание?
– Да, я убежден, что он виновен.
– Искренне?
– Абсолютно. По долгу службы мне приходилось общаться с милиционерами и работниками прокуратуры, и все они были честными и порядочными людьми.
– Кто бы вам позволил думать иначе, – усмехнулась Ирина.
– Послушайте, у меня богатое воображение, но даже я не в силах представить, чтобы кто-то подстроил такую масштабную фальсификацию. И ради чего?
Валентин Васильевич промолчал, только закурил новую папиросу. Ирина снова заглянула в тумбочку – вдруг сейчас чашки покажутся ей не такими грязными? Нет, выглядят еще противнее.