– Конечно, – усмехнулся Лестовский, – если вам даны указания во что бы то ни стало оправдать комсомольского вожака, то вы не станете прислушиваться к моим аргументам, нечего и воздух сотрясать.
– Получается, вор у вора дубинку украл! Вы нас подозреваете, мы – вас, – Ирина засмеялась, – давайте уже примем, что никто ни на кого не давит, и сосредоточимся на деле. Хотя нет, вру. Чтобы вы могли мне доверять, признаюсь, что на меня давят, только хотят, чтоб я вынесла обвинительный приговор.
– Да кому я нужен, старый алкаш.
– Правда? А вы не прибедняетесь?
– В смысле?
Лестовский приосанился:
– Разве на работе не знают, насколько вы заслуженный человек?
– Я об этом не кричу на всех углах.
– Но отдел кадров при приеме на работу…"
"– Тридцать лет тому назад, – фыркнул дед, – знаете, не знаю, как там в ваших редакциях, но у нас на «Скорой» людям есть чем заняться, кроме как хвастаться своим героическим прошлым.
– Извините. Но все равно вы весь процесс вели себя подозрительно. Шушукались с адвокатом, а потом вдруг взяли и поставили Еремееву точный диагноз. Это уже не рояль, а целый орган из Домского собора в кустах. Откуда такие познания у вас?
– Я когда пришел из армии, то поступил в медицинский, – сказал дед, – а тогда образование было не то что теперь.
– Ну да, ну да…
– Ты таблицу умножения помнишь? – окрысился Валентин Васильевич.
– Естественно.
– А в нас анатомию вбивали похлеще, чем арифметику. Двенадцать пар черепно-мозговых нервов, строение чревного ствола, крыловидно-небная ямка… Разбуди меня ночью, шепни что-нибудь из этого списка, я сначала поседею от ужаса, а потом все тебе расскажу, какой нерв куда идет, с каким сосудом и через какую кость.
– А почему врачом не стали?
– Прямо не знаю, как тебе сказать, чтобы не обидеть.
– Полностью? А почему не доучились?
Валентин Васильевич покачал головой.
– В тридцать лет сесть жене на шею? Она и так одна сына тянула, пока я в лагере отдыхал. Пораскинул я мозгами, да и решил, что для хирурга я стар, для терапевта я глуп.