— Когда ты рядом, я верю, что справлюсь, — Никольская поджала губы, а после расплакалась, громко, так, как не могла позволить себе при родителях. При них, особенно при маме, она была обязана держаться, казаться веселее, увереннее, чем есть, а сейчас, при Степе, она больше не могла сдерживать эмоций. Не могла терпеть ту дикую душевную боль. Не могла бороться со своими страхами и отчаянием. Внутри было так темно и пусто, но здесь, рядом со Степой, она также чувствовала невероятное душевное тепло, оно окутывало каждый уголок ее тела, сознания, призывая отпустить, разжать пальцы, до боли стиснутые в кулак, и поверить.
— Значит, я буду рядом всегда. Тебе что-нибудь принести?
— Я очень хочу кофе, но мама опять начнет читать нотации.
— Я принесу.
— Не надо, не уходи, — Улька встрепенулась, — потом.
— Ладно.
Она боялась его отпустить, а он и не хотел уходить. Тишина, повисшая над ними, объединяла, они понимали друг друга без слов.
Степа не сразу заметил, что она уснула, но даже во сне Ульяна продолжает льнуть к нему, цепляться за футболку и что-то шептать.
Сбежав по лестнице в небольшое кафе, Степан берет трехсотмилиллитровый стакан кофе, сталкиваясь здесь с родителями Ульяны. Они сидят совсем близко, за круглым столиком, у них растерянные и понурые лица.
— Что-то произошло? — Степан присаживается на пустующий стул, а Никольская раздраженно отворачивается.
— Пришел ответ из немецкой клиники. Они берутся за операцию, прогнозируют очень хорошие результаты…
— Это же прекрасно, — Громов делает глоток кофе и слегка прищуривается.
— Это прекрасно, мы не ожидали такого скорого ответа. Они предлагают транспортировать Ульяну уже на следующей неделе, считают, что затягивать не стоит.
— В чем проблема?
— Мы думали, что у нас будет время…
— В деньгах, — повышает голос, и довольно эмоционально произносит Олеся Георгиевна, — проблема в деньгах! Они просят очень болшую сумму, которую мы не успеем собрать до отлета.
— Сколько?
Артур Павлович протягивает Степану свой телефон с открытым письмом в электронной почте.
— Внушительно, — Громов кивает, — я думаю, что смогу помочь.
Никольская же смотрит на Степана с неверием, ждет подвоха.
— С чего вдруг такие жертвы, для чужой…
— Она мне не чужая. Смиритесь с этим.