Ему очень хотелось в свою квартиру – за железную дверь, где была Маша, то есть он надеялся, что она там. Магомедов присматривает за мальчишкой – и ни за что его не выпустит. В их распоряжении все время во вселенной – часа три, а может, и больше. Они все успеют за эти самые три часа. Надо было спросить у Гурия Матвеевича, не ушла ли она, а не стоять под собственной дверь и гадать. Что может быть проще – завести роман с понравившейся девушкой?
У него нет семьи, нет обязательств, нет неотданных долгов.
У нее вообще никого и ничего нет, только брат.
Зачем стоять под дверью?
“Пока же почитайте книгу, ту, что я в руках держала, когда обрушилась сверкающая тьма”, – советовала ему Лизавета. Еще она сказала, что на все вопросы он знает ответы.
Он не знал ответа ни на один вопрос.
Что это такое – опять она шутила, взбалмошная, экзальтированная особа, оставшаяся такой и после смерти?!
Архипов решительно достал из кармана ключ и вставил в замочную скважину соседской квартиры. Потом в другую. Потом в третью.
Дверь открылась.
Хоть бы Лизавета вот сейчас ему помогла! Ну, появилась бы прямо сейчас, ну что ей стоит! Почему-то он должен бродить по ее квартире всегда в полном одиночестве и в полном же одиночестве принимать немыслимые решения – вроде того, например, чтобы увезти подальше труп Евгения Ивановича Маслова.
Увезти труп, выбросить ковер, спрятать нож, а все потому, что верил – это Маша убила.
Он верил и как мог, защищал ее. В квартире был застоявшийся душный воздух, и в этом воздухе Архипов почувствовал себя неуютно.
Архипов сейчас с удовольствием тоже посмотрел бы на какую-нибудь доберманшу.
Он пошел по коридору, заглядывая по очереди во все комнаты.
"Если у Лизаветы под кроватью лежал нож и Маша сдала его в утилизацию, а он потом снова оказался под диваном в гостиной, это может означать только одно – ножей было два.
Вряд ли он появляется сам по себе и ведет за собой смерть, право, вряд ли.
Скорее всего, его кто-то принес и положил, продолжая игру в темные силы, которая так нравилась Лизавете.
Архипов вошел в ее комнату и остановился, прислушиваясь. В отдалении тикали часы, как будто шептали.