— Как я могла быть настолько слепа? Как могла не понимать, что переживает моя девочка?
— Вы тяжело больны, герцогиня.
— Это не оправдание. Марина молила меня, чтобы я оставила ее у себя, в ее глазах был такой испуг… Это продолжалось много дней. Но я боялась мужа. Он уже несколько раз бил Марину, даже по лицу…
— Вас тоже, герцогиня.
— Это уже не имеет значения.
— Но до сих пор имело! Марина боялась, что герцог вновь поднимет на вас руку. Или, что еще хуже, вас заберет палач, если она не покорится графу Рюккельбергу.
— Неужели такое возможно? — прошептала Хильдегард. — Я слышала, как она это сказала, но сочла детской выдумкой. Просто не могла поверить, что кто-то может так жестоко злоупотребить доверчивостью ребенка.
— К сожалению, это правда. Я пришел к вам с твердой решимостью не мучить вас больше никакими подробностями. Но думаю, герцогиня, вы достаточно сильны, чтобы выдержать все.
— У меня нет выбора, — сказала она, глядя ему в глаза. — Мне потребовалось много лет, чтобы стать такой сильной.
Голос Хильдегард дрогнул, и она отвернулась.
— За эти годы вы заплатили своей тяжелой болезнью, — мягко сказал Тристан.
Ему хотелось обнять ее, утешить, напомнить, что у нее есть, по крайней мере, один преданный друг. Но он мало знал герцогиню и потому не решился. Она могла оскорбиться или неправильно истолковать его слова.
— Эта болезнь — такая несправедливость! — вздохнула Хильдегард и вдруг сказала без всякой связи: — Ее Величество королева Шарлотта Амалия очень добра ко мне, но разве могу я, хоть я и герцогиня, поверять свои беды королеве.
Мысли ее перескакивали с одного предмета на другой.
— Я вам очень благодарна, Тристан, что вы ничего от меня не утаили. Неведение всегда тяжелее, чем, правда.
— Именно поэтому я и был с вами так откровенен.
— Спасибо вам! Но что же нам теперь делать? Я имею в виду Марину.
Тристан был горд доверием герцогини.
Он ответил не сразу. Во дворце было тихо.