Она сама целыми днями лежала в постели, и за ней требовался уход. Поручить Тристану разговор с Мариной было немыслимо. Он не подходил для этой роли.
Тристан заботливо относился к Марине, но вид у него всегда был несколько рассеянный, потому что мысли его были заняты одной Хильдегард. Марина большую часть времени проводила со старой экономкой. Экономка, как и вся остальная прислуга в Габриэльсхюсе, была посвящена в то, что случилось с робкой, замкнутой девочкой. Все сочувствовали Марине, но помочь не могли. Марина была совсем ребенком и не годилась в матери, в ней еще не успели проснуться материнские чувства.
Марину бережно охраняли от любопытных глаз внешнего мира. Но Тристан понимал, что одного этого недостаточно. Нужно было подумать о будущем Марины и ее еще нерожденного ребенка. Оно представлялось туманным и пугало Тристана…
Думая об этом, он каждый раз грустно вздыхал.
"У Тристана вошло в привычку каждый день по нескольку часов просиживать у кровати Хильдегард. В сочельник Хильдегард спустилась в зал и вместе со всеми встретила Рождество. Она полулежала на диване и грустно смотрела на красиво украшенный зал. Даже в Марининых обычно тусклых глазах поблескивали счастливые огоньки.
Поздно вечером Тристан по просьбе Хильдегард поднялся к ней в спальню.
На фоне белоснежных подушек Хильдегард выглядела очень красивой. Она была бледная, изможденная, но когда лежала, морщины у нее на лице разглаживались и она казалась почти юной. Хильдегард взяла Тристана за руку. Дыхание у нее было прерывистое.
— Спасибо за сегодняшний вечер, Тристан! Даже Марину развеселил устроенный тобой праздник!
— Да, я это заметил. — Тристан улыбнулся.
— Тристан, мне очень жаль, что она так к тебе относится! Ты этого не заслужил.
— Она не виновата. Ей отвратительны все мужчины на свете. Хильдегард, я хотел рассказать тебе, что позавчера сделал кое-какие распоряжения относительно будущего Марины и ее ребенка.
Хильдегард, не понимая, смотрела на него.
— Что ты имеешь в виду?
— Я написал завещание.