Во всем окружающем меня пространстве почти не изменилась лишь до боли знакомая книга. Только страницы в ней были совсем новенькими, а чернила — совсем свежими.
— Этого не может быть, — сдавленно проговорила я.
Собственный голос оказался совершенно чужим — более низкий и грубый, с хрипловатыми нотками. Ноги подкосились, и я, все так же не отрывая взгляда от зеркала, осела на пол.
Это не могу быть я. Ведь не могу же? Может, мне вообще все это снится?
Но каменная кладка стены, о которую я теперь опиралась, холодила кожу.
А о чем оно мне, собственно, говорило? Почему я вообще оказалась здесь? И где, собственно, я оказалась?
Чтобы это выяснить, пришлось подняться. Тело ощущалось чужим. Во многих отношениях. Более тяжелым, менее поворотливым. О былой изящности и гибкости можно забыть.
Все еще пребывая в спасительном неверии (полагаю, только оно удерживало меня от истерики), я обошла дом, в котором очутилась.
Неудобные, хоть и видавшие виды ботинки, вероятно, были в единственном экземпляре.
Не знаю, пошла бы я на поводу у своих желаний или смогла бы взять себя в руки, но в этот миг раздался стук в дверь.
Открыв ее, я увидела мощеную улочку, а за ней — узкие двух и трехэтажные дома, выстроившиеся в сплошную стену. По дороге процокала лошадь, тянущая за собой экипаж. Чинно прохаживали люди в старинных одеждах… От простых, какая была на мне, до более вычурных.
Вдоволь наглядеться мне, однако, не дали. Застывший за порогом мальчишка — худющий, с остреньким лицом — требовательно спросил:
— Так и будешь глазеть по сторонам или хлеб мне дашь?
Я вдруг поняла, что движения его губ как будто не совпадают с произнесенными словами. Но как такое возможно?
Наверное, можно было догадаться обо всем с самого начала. Но я была слишком ошарашена переменами, чтобы понять.