И нам маленько перепадает, видал, какие тыквы вымахали у меня позади дома? Так то второй урожай уже! Земля тут плодовитая, не отнять… Стали бы иначе люди так близко к границе селиться? Только вот ближе идти не моги, а чтобы в сам Лес соваться — и думать забудь. Сгинешь ни за что. У нас тут как бы договор негласный — мы за западный плетень деревни не ходим, зато и скот наш не трогают, и посевы целехонькие.
Данстор изобразил глубокое расстройство.
— Ты вот что… Если прям из самого Леса тебе трав надо, то лучше особого человека найди, сам не суйся.
Еще до рассвета Данстор покинул словоохотливого хозяина. Чуть начинал уже розоветь небесный полог, и Данстор, сориентировавшись, двинулся в противоположную заре сторону, за запретный плетень.
Да и шалаш ли? Не из обломанных сучьев сложен, а будто сухостой сплелся кроной в крышу, а стволами в стены. Внутри на травяной циновке металась в полусне седая старуха. Иссохшая, сморщенная, нечесаные волосы свалялись паклей, пальцы скрюченные.
— Евсенья? — даже не позвал, а скорее себя спросил студент.
Старуха враз выпрямилась на своем ложе, открыла выцветшие глаза, уставилась цепким взглядом на Данстора.
— Ду-у-ух! Злой ду-уу-ух! Не дамся! Не твоя! — завопила она.
— Э-э… Евсенья? Я не дух, я человек. Ты же Евсенья? Не бойся…
Старуха резко села и хрипло рассмеялась.
— Тебя, что-ли? Ты человек, сам бойся, — кивнула она и снова завопила, наставив костлявый палец в другую сторону. — А он — ду-ууух! Злой! Дух Тьмы! Не отдам душу! Не отдам!
Старуха забилась в припадке и Данстор понял, что разговора не получится — она действительно была безумна.