Что я не так сделала? Почему дед прогоняет? Почему вы от меня лица прячете?
— Уходи, Ардинаэль, — сухим ровным голосом произнесла та, роднее кого на свете не было.
Лучше бы заругала, шлепнула по задней части, значит, есть за что! Да ведь раньше, какие проказы не учини, не было такого чужого голоса! Расстроенный звучал, огорченный — было. Хоть одна нотка родная, привычная — и кинусь в ноги, а никуда не пойду! Волоком вслед тащиться буду!
— Уходи, — повторила она, не дрогнув.
И с ревом, заглушающим воющий ветер, я бросилась прочь, не разбирая дороги…
Рев и пронзительные визги вырвали из сна, возвращая к реальности.
Это не сон, шарахнуло позднее понимание.
— Ведь так все и было, Греттен, да? Это мое собственное воспоминание?
Манс прикрыл один глаз, повел длинным ухом — надо же, соображает хозяйка.
— Это ты мне его вернул?
— Гхр-ретч, — заворчало чудище.
— И остальную память вернуть сможешь?
Но Греттен уже не слушал, деловито отправился в уборную по своим мансовским делам, гордо задрав тонкий хвост.
Что было дальше я и сама вспомнила, без наведенных сновидений. Я много часов плутала среди промозглых серых гор, пока не вышла к покосившимся воротам. Грязную, замерзшую и оголодавшую девочку приютили в Обители святых мучениц Майстры и Верены, узнав от меня лишь имя и оставив прочие расспросы на потом.
Эйслинн и Катрайна, прошептала я, пробуя забытые имена на вкус. Мама и тетя. Вот бы лица еще вспомнить! И прадед-маг. Осмыслить все это толком не удалось, хлопнула входная дверь. Умное убежище только двоих беспрепятственно пускало в любое время — Мексу да Хельме, последний и ворвался с воплями:
— Спишь еще?! — возмущенно, а в глазах дикий восторг плещется.
Подскочил к окну спальни, дернул штору:
— А? Видела?!
Мексу за последние несколько дней мы извели расспросами — что, когда да как. Хельме прыгал вокруг нее в нетерпении степным хьортом, вопрошая каждый час:
— Мы уже едем, да? А сейчас? А скоро поедем? А когда?
Немногословная дочь Леса отвечала односложно: «Скоро»; «Увидите».