При виде начальника капитан вскочил и отдал честь, прапорщики нехотя приподнялись и снова плюхнулись на гладко вытертые задами многих дежурных смен деревянные скамейки.
— Товарищ подполковник, в особом корпусе содержатся шесть осужденных к смертной казни, — истово, не жалея голосовых связок, докладывал капитан. — Двое с нерассмотренными кассациями, трое — с поданными ходатайствами о помиловании, один — с отклоненным ходатайством. Покушений на самоубийство, отказов от приема пищи и других происшествий за время моего дежурства не произошло!
Мониторов было девять, но светились только шесть экранов.
— Видишь, чувствуют, — негромко сказал Сергеев Попову.
Валера ощутил, что ему душно, как давеча в фургоне. «Ну их всех к черту! Откажусь, вплоть до увольнения…»
— Вот наш, — Сергеев указал пальцем. — Покажите крупнее…"
"На последнем мониторе фигура сидящего в позе «лотос» стала увеличиваться. Заметив движение объектива. Кадиев дернулся и сделал непристойный жест в сторону камеры. Экран заполнило искаженное ненавистью лицо; перекошенный рот процеживал какие-то слова, а прищур глаз был таким, будто именно он, Кадиев, является здесь хозяином положения и хорошо знает, что надо делать с Кленовым, Викентьевым и остальными.
Дурнота прошла. Попов почувствовал, как закручивается глубоко внутри мощная пружина, не раз бросавшая его на ножи, ружья и обрезы.
— Пора заканчивать, — хрипло произнес Викентьев и надел очки с толстыми стеклами.
То же сделал Сергеев. Попов помедлил потому, что мешали завернутые в газету наручники, пришлось положить их на стол.
— Разверни, — бросил второй номер.
Валера сорвал бумагу, поискал глазами урну, не нашел и положил газетный комок на стол, рядом с переполненной окурками дешевых сигарет закопченной жестяной пепельницей. Надевая защитные очки, он испытывал неловкость под взглядами прапорщиков, явно считающих подобную предосторожность излишней.
Сами они, похоже, ничего не опасались. Одинаково безразличные лица, невыразительные глаза… «Их что, специально подбирают? — подумал Попов.