— Да так быстрее, — отозвался Шитов, но все-таки сходил за лопатой.
Попов подумал, что если бы Кадиев был лодырем и прогульщиком или даже самым последним пьяницей и бродягой, схоронили бы его пристойней: при дневном свете, пусть в грубом, из неструганых досок, но в гробу, с каким-никаким сочувствием и напутственными словами. Став Удавом, он поставил себя за пределы человеческих отношений.
В изголовье засыпанной ямы шестой номер воткнул табличку с надписью: «Неизвестный мужчина». Сев за руль, он вытер руки куском ветоши и буднично сказал:
— Все, одним гадом на свете меньше.
Попова покоробило, но вдруг он совершенно отчетливо понял, что больше имя Удава не появится в оперативных сводках и спецсообщениях: он не захватит заложников, не уйдет в побег, никого не изнасилует и не убьет. Сквозь тупое оцепенение он почувствовал облегчение и, повернувшись к Сергееву, бодро сказал:
— Ну что, по домам?
Тот посмотрел внимательно и подмигнул.
«РАФ» ехал по городу — обычная санитарная машина, развозящая выполнивших ответственную, тяжелую и нервную работу, усталых и оттого молчаливых людей.
Валентина привыкла к заполночным возвращениям мужа, а к отгулам — нет и потому удивилась, что он не поднялся по будильнику. Валера отошел от болезненного сна только к обеду, но чувствовал себя бодрым и отдохнувшим. Происшедшее накануне против ожидания не тяготило его, как будто привиделось во сне или происходило с кем-то другим. Он провел день в непривычном безделье, а к вечеру жена послала за хлебом и молоком.
Домой он вернулся раздраженным, но, переступив порог, остолбенел, враз забыв диалоги с желчными продавщицами: прямо посередине коридора стояла пара галош с новой розовой подкладкой, допотопных галош, которые уже никто не носил и которые вчера дважды слетали с босых ног Удава.
— Ну здорово! — захихикал он, но сразу согнал улыбку. — Да чего с тобой, Валера? Плохо, что ли, стало?
— Галоши! — ткнул пальцем Попов. — Откуда галоши?
— Да мои галоши, дурачок! — Ромов хлопнул руками по бокам.