— Остановить меня может только недвусмысленно сформулированное согласие вашего нанимателя удовлетворить высказанное мною требование, — сказал я, глядя в его рыбьи глаза.
— Дайте мне пять минут! — взмолился он.
— Две, только две минуты, — я сокрушённо покачал головой, — да, кстати, время уже пошло…
Козлевич повернулся к Бояндину и буквально прорычал ему в лицо:
— Соглашайся.
— Но я… — Федот Мирославович, судя по этим звукам, наконец таки снова обрёл дар речи.
— Или ты соглашаешься, или я ухожу вслед за ними, — страшным голосом пригрозил нанимателю юрист.
— Хорошо, — безжизненным голосом отозвался Бояндин.
Судя по бледному лицу и остановившимся глазам, его терзали невыносимые, ну, просто, адские муки… Как если бы ему тупым ножом ампутировали конечности без наркоза. Одну за одной.
Ещё несколько минут у нас ушло на то, чтобы бедняга чётко и внятно произнёс на запись своё согласие на передачу требуемой мною земли, с указанием всех реперных точек отторгаемого участка.
Но, как вы понимаете, это было только начало.
Потом начался продолжительный торг.
Правда, стоит признать, что после этой нашей победы нам с Истер оставалось только дожимать вяло сопротивляющегося Бояндина.
Очень его выбило из колеи то, что мы не только знаем о его активах, но и располагаем копиями документов, свидетельствующих о наличии этих самых активов.
Поняв, что утаить ничего не удастся, Федот Мирославович окончательно сник.
У меня сложилось такое впечатление, что теперь он оспаривал наши доводы только по инерции, внутренне смирившись с тем, что всё то, ради чего он годами недосыпал и недоедал, теперь у него неминуемо отнимут.
Его юрист возражал гораздо энергичнее. Он сражался за каждый хозяйский рубль, подобно льву, но всё было тщетно.
Мы, зная о каждой копейке, завалившейся за подкладку бояндинского пиджака, упорно гнули свою линию.
И, наконец, настал тот момент, когда я понял, что выдавить из проигравшей стороны ещё хоть что-нибудь уже невозможно.
В результате нашего прессинга Бояндин согласился отдать почти все свои деньги, разве что, кроме тех, что вращались на бирже.
И за эти остатки он будет сражаться с отвагой обречённого. Сражаться насмерть.
В мои планы не входило полное его уничтожение, так как после того, как исчез Овечкин, это ходячее недоразумение уже никакой опасности для меня не представляло.