Бог был рядом: во дворе опять никого, дежурный в окно не высовывался. Максим протиснулся между забором и декоративным виноградом. Секунды отбивали в голове ровный ритм. Он сместился еще на два шага, прижался лицом к забору. Заноза вонзилась в палец. Разве это план? Но другого не проработали, да и не могло быть другого плана!
Щели в заборе узкие, много не разглядишь. Буторин продолжал скандалить и, похоже, сунул-таки Сосновскому в глаз. Часовой призывал прекратить этот скандал. Нашли время и место! Шум неожиданно прекратился, затарахтел мотоциклетный мотор, транспортное средство убралось.
Поскрипывала щебенка. Часовой вернулся к забору, недоуменно озираясь. Он видел обер-лейтенанта, выходящего из калитки, но куда тот пропал? Так быстро ушел? Возможно. До ближайшего переулка тридцать метров. Часовой колебался — заморочили парня! На всякий случай приоткрыл калитку, осмотрел пустой двор, пожал плечами. Погляди он за лохмотья винограда — и все бы понял. Но до этого дело не дошло, солдат закрыл калитку и снова начал прохаживаться вдоль ворот.
"Неужели получилось? Из дома тоже не засекли странных маневров. Несколько минут Максим стоял неподвижно. Теперь спешить было некуда. Как сказал бы верующий — все в руках Господа. Шелестов начал медленно смещаться вдоль забора, стараясь не касаться кустарника. Но виноград подступал к самой ограде, и это становилось реальным препятствием. Ветра нет, кусты трясутся…
Он медленно, шаг за шагом, уходил от калитки, добрался до угла огороженной территории.
Майор пополз, цепляясь за колючие стебли, оборвал пару веток. Северный угол сарая соседствовал с берегом. По его кромке тянулась тропа. Она огибала, по-видимому, всю территорию, имела выход на улицу, на западную сторону участка. Нужен ли тут часовой, если перекрыть выходы на тропу? Разве что от посягательств с противоположного берега.
И все же часовой здесь был. Максим различил шум шагов и съежился под кустами малины. Появилась каска, потом сутулая спина, перетянутая ремнями. Часовой уходил по тропе, косолапя как медведь.
Максим скатился к обрыву, рухнул вниз. До воды два метра. Грязь уже не волновала, немецкая форма свою задачу выполнила.