Обрыв был завален комьями глины, из него, будто черви, вылезали обрывки сухих корневищ. На западе просматривалось пригодное для купания место, там имелись ступени, прорубленные в склоне.
Он переполз через комья, прижался к обрыву. На преодоление двадцати метров ушло полчаса. Крохотный пляж был рядом: пологий вход в воду, обрамленный травой, далее — дощатые мостки. Снова шаги, майор вжался в обрыв. Часовому пришлось бы сильно нагнуться, чтобы его заметить. Максим дождался, пока солдат уйдет, выполз на край обрыва.
Герман не ошибался. До хибары, стоящей у реки, было метров пятнадцать. Постройка так себе, но не ветхая, два окна, одна дверь, крохотное крыльцо. В доме имелись печка и электричество — судя по трубе дымохода и проводам с изоляторами. От крыльца к реке тянулась утоптанная тропинка. Значит, здесь ночует полковник, когда загружен делами и не хочет терять время на дальние переезды. Но будет ли он здесь сегодня ночью? Если нет, можно потерпеть, посидеть на берегу еще сутки…
Не было смысла здесь торчать.
Время тянулось. Шелестов чувствовал голод, терзался жаждой. Вода была рядом, но он терпел, не хотел вылезать. Вокруг гудели какие-то насекомые, забирались за воротник. К вечеру стало холодать, но он держался. За время пребывания в расщелине Максим усвоил одно: часовой по тропе проходит раз в полчаса, службу несет формально, может даже помочиться с обрыва.
День завершался, заходило солнце. Иногда он слышал отдаленный гул — по проселочным дорогам перемещалась военная техника. Иногда в районе построек шумели люди. Хлопала дверь. Пару раз он различил голос Вайсмана. Стало темно, взошла луна — над головой завис ее ущербный диск. Тянулись минуты, складывались в часы…
Шаги, кто-то открыл дверь, потом запер ее изнутри на задвижку. Проплелся часовой.
Он тихо вылез из расщелины, стал переползать к вырубленной в грунте лестнице. Выполз на обрыв, застыл. В доме за шторой горел тусклый свет. Максим пробежал пятнадцать метров, скорчился под крыльцом.