— Так, Каллий, посмотри внимательно, что ты видишь у меня в руке!
— Сучок, — нетерпеливо отмахнулся от вопроса паренек и захлопал ресницами так, будто наслушался слов одной своеобразной песни и собрался взлететь.
— Опиши его, — приказал Гиз, сообразивший, как будет проходить испытание.
— Серая… — неуверенно ляпнул мальчишка, переступив босыми ногами.
— Дальше, говори все, что сможешь, — попросила я, направляя опрос в нужное русло.
— Тонкая палочка, наверху острая, снизу тупая, в толщину с ваш мизинец будет, кори, — очень постарался выжать максимам подробностей Каллий, не понимавший, чего мы привязались к нему с какой-то щепкой вместо того, чтобы проводить священные испытания.
— Разве он не видит, как она светится? — до глубины души удивился Фаль, приземляясь мне на плечо.
«Выходит, не видит, ни тебя, дружок-сильф, ни света волшебного, от древесины исходящего», — мысленно подытожила я и прикусила губу. Глаза паренька горели надеждой на чудо, а чудо повернулось к нему, мягко говоря, спиной.
—
Кано! Феху! — Руна света как символ факела знаний и руна таланта слетели с языка раньше, чем я успела продумать заклинание до конца.
Золотой отблеск лег на лицо Каллия, потом сияние рунных символов разрослось, огибая жертву, как рамка картину, внося свои дополнения в портрет. Когда свет угас, я уже знала истину, представленную как ряд мелких диапозитивов, обрамлявших пацаненка.
— Не к сотворению артефактов у тебя талант, а к резьбе по дереву.
Каллий, ясное дело, был разочарован, шмыгнул носом, отвернулся, пнул с досадой пыль во дворе, попал пальцем по камушку и запрыгал на одной ноге, шипя сквозь зубы так темпераментно, будто я ему будущее на театральных подмостках предрекла и лицедействовать велела исключительно по системе Станиславского.