Руппи просиживал над ней днями и ночами, планируя бегство из Эйнрехта, высчитывая время, намечая пути покороче. Еще в столице лейтенант облюбовал для погрузки Щербатую Габи, небольшую гавань на полпути между Метхенберг и Ротфогелем; теперь он утвердился в своем выборе окончательно и даже слегка возгордился: адъютант адмирала цур зее неплохо изучил побережье! Севернее Габи берег вполне удобен, шлюпка пристанет легко, да и к Эйнрехту ближе, а несколько часов в их положении могут решить все. Слегка беспокоили береговые тропы, которые дор'oгой не назвал бы даже бергер.
Тряхануло – закрытая орденская повозка свернула на улицу Паршивой Кильки, куда выходил черный ход любимого кабачка Канмахера. Дед Зеппа и хозяин, тоже отставной боцман, уже ждали. Канмахер ловко подхватил тяжеленный латаный мешок – деньги на первые расходы и задаток капитану – и скрылся в доме. Брат Ротгер степенно вылез – не выпрыгнул! – из повозки с одной лишь кружкой для сбора пожертвований.
– Два десятка у нас в кармане. – Канмахер казался довольным, и, закатные твари, за эту неделю он помолодел лет на десять! – Люди проверенные. Нужно еще столько же."
"– Хорошо. Но… Не будет ли лучше, если все деньги останутся у вас?
– Соображаете, лейтенант! Не волнуйтесь.
– Не нужен. Оружие отсюда лучше не тащить, купим прямо в столице. Я знаю у кого.
– Ну, знаете так знаете!.. Тогда посудина остается. Сговоримся со шкипером – Добряк сам все устроит, но деньги, как повелось, вперед.
– Ясное дело.
На всякий случай из кабачка выходили порознь, чтобы встретиться в таком же заведении, с такой же задней комнаткой для «своих», только в соседнем квартале.
– Ваше платье, господин лейтенант!
– Спасибо.