Само собой, тебе понадобились люди, и ты их нашел, но без тебя ничего бы не было. Так?
– Не знаю. – Руппи не врал. Кто-то мог попытать счастья прямо у ратуши. С того же Луциана сталось бы пустить в ход не только золото, но и Свечу, да и Шнеетали… Ну не могли же они сидеть просто так?!
– Я боялся, что тебе подсказали…
Олаф? Боялся?!
– Мне подсказывали… Йозев, Грольше, епископ…
– Но решил ты сам?
– Да.
– Расскажи, как это было.
Доложить просто, но Олафу нужен не доклад.
– Мама сожгла ваши письма. – Прости, мама, но адмирал должен знать, что его адъютант не прятался! – Поэтому я и не отвечал.
– Постой. Твоя мать сказала, что сожгла мои письма? Но я тебе не писал.
– Не писали?
– Я не нарушал закон, да и зачем бы? Ты не стал бы лгать под присягой, а и кесарю, и мне, и бедняге Шнееталю требовалась правда.
Значит, мама сожгла подделку! Убийцы начали с писем, не вышло, придумали фальшивого Дица и добились бы своего, не вмешайся она… О таком не расскажешь.
– Мой адмирал, – Руппи сделал усилие и вернулся в уютную каюту к ждущему ответа человеку, – меня собирались выманить из замка и убить, прежде чем я дам показания. Первое им удалось, второе нет, но возвращаться в Фельсенбург я не стал. Поехал под чужим именем в Эйнрехт разобраться в том, что происходит.
– Я помню обоих… Обвинитель много говорил о молодом человеке с твоими приметами. Ты дал повод?
– Не думаю. Я вызвал и убил двоих придурков. – Пока двоих, только Олаф не Фридрих, чтобы обещать ему чужие шкуры.
– Ты дрался из-за меня?
– После дуэли я встретил адрианианцев, – попытался уйти в сторону лейтенант. – Мы поладили. Мне кажется, епископ Луциан на самом деле магнус Славы, потому что…
– Не части, – устало попросил Олаф. – Я все равно скажу тебе что должен. Я не хотел умирать, тем более так…
– Мой адмирал…
– Руппи, пожалуйста, помолчи. Я понимаю, что ты, что вы все для меня сделали.