Ехали мы не с пустыми руками. У Алима в портфеле лежали долговые расписки на пять тысяч золотом и закладные на поместье, шахту и прииски. Жаль, завод увели прямо из-под носа, но мы не расстраивались. Все равно собирались позже продать.
Граф обретался в гостиной, развалившись на оттоманке, и не ожидал гостей. Одутловатое лицо с синюшным оттенком, характерное для запойных пьяниц. Хмельной запах, початая бутыль вина на столе и рой мух над остатками вчерашнего ужина. Низко же опустился человек, раз ничуть не смутился предстать в таком виде перед чужими людьми.
– Эй, Прошка! – крикнул старик, – подай чаю господам!
Слова канули в пустоту, в доме никого не осталось, а весть о кончине последнего верного человека еще не достигла Владислава Андреевича.
– Прошу, располагайтесь, – он кивнул на запыленный диван. Сам же приосанился, запахнул поглубже полу халата, прикрывая дряблые телеса. – С чем пожаловали, любезные?
– Господин Толпеев, – Алим с портфелем на коленках выдвинулся вперед, – у нас предложение, от которого вы не сумеете отказаться.
Ломался граф недолго, хватило закладных и расписок с его подписью. Единственное, в чем уперся наглухо, это в вопросе усыновления. Вернее, удочерения.
– Графиней Толпеевой станет она, и точка! – он невежливо ткнул в меня пальцем, – а вы, господин хороший, – это Игнату, – можете быть опекуном, родственником по материнской линии, да кем хотите!
– Алим, в чем тут подвох? – шепотом поинтересовалась я у ашкеназца.
– Полагаю, в праве наследования.
– И что нам делать?
Барон задумался, явно не ожидая, что слабохарактерный граф вдруг проявит твердость в вопросе удочерения. С другой стороны, понять аристократа можно. Он хоть и пропил последнее, и больше походил на трактирного забулдыгу в своем засаленном халате, но цену себе знал.
– М-м-м, думаю, соглашаться, – Алим напряженно размышлял, барабаня пальцами по подлокотнику инвалидного кресла.