Неужели он когда-то на самом деле любил этого дешевого хлюста, который разговаривал с ним сейчас, сидя в своем кабинете в Вермонте за столом из красного дерева? Неужели такое было?
– До того как ты избил этого сопляка Джорджа Хэтфилда, – продолжал Эл, – я сумел убедить школьный совет не только не увольнять тебя, но и предложить приличный долгосрочный контракт. Но ты сам себе все изгадил. Затем я пристроил тебя в отель – прекрасное, спокойное место, где ты мог бы отдышаться, закончить пьесу или просто пересидеть до тех пор, пока мы вместе с Гарри Эффингером не сумеем убедить остальных, что они поступили с тобой несправедливо и совершили ошибку.
– Нет, – прошептал он.
Он не осмелился ничего добавить к этому, хотя в голове билось обжигающее, едкое, как кислота, слово, так и рвавшееся наружу. Но он в отчаянии заставил себя думать о Дэнни и Уэнди, целиком зависевших от него, о Дэнни и Уэнди, мирно сидевших внизу у камина, изучавших книжку для чтения для второклассников и думавших, что все ХО-РО-ШО.
– Что? – резко спросил Эл.
– Нет, – сказал он. – Так я с друзьями не обращаюсь. И тебе это известно.
– Откуда мне это известно? В худшем случае ты вознамерился облить грязью мой отель и выкопать тела, которые достойно похоронили много лет назад. В лучшем – ты просто позвонил моему излишне возбудимому, но чрезвычайно компетентному управляющему и довел его до умопомрачения своими… Своими глупыми детскими играми.
– Это не было просто игрой, Эл. Тебе живется намного легче. Ты не зависишь от подачек своего богатого друга. Тебе, как говорится, не нужны друзья в зале суда, потому что ты сам себе судья. Тот общеизвестный факт, что ты чуть не спился, уже начисто забыт, не так ли?
– Да, вероятно, ты прав, – признал Эл. Он заметно сбавил тон, и теперь его голос казался смертельно усталым. – Но, Джек… Джек, пойми, такова жизнь. Я ничего не могу изменить в ней.