Стены комнаты были оклеены дорогими обоями приятных палевых расцветок, на окнах отсутствовали решетки, а стекла выглядели вполне обыкновенными.
«Возможно, монопластик», – подумал Джим, вспоминая неубиваемую машину покойного Финштейна.
– Присаживайтесь, – Готлиб указал на расставленные вокруг журнального столика глубокие кожаные кресла. Напарники сели, сел и Моран, только Готлиб продолжал расхаживать по гостиной, ненадолго останавливаясь перед шкафом, все полки которого были заставлены статуэтками.
Послышались шаги, и в комнату в сопровождении неприметного охранника вошел главный участник предстоящего разговора.
Это был мужчина лет пятидесяти, с поредевшими темными волосами и лихорадочным блеском в глазах. Он еще хранил былую военную выправку, но его фигура уже начинала расплываться, под глазами виднелись мешки, а лицо было бледным и одутловатым.
Он вышел в полосатой пижаме и оттого выглядел как пациент закрытого лечебного учреждения.
– Вот, Леон, как и обещал, привел тебе тех самых людей, которые используют драгоценнейшую информацию, что ты нам принес.
– А вы меня не обманываете, майор? – спросил пациент, с подозрением поглядывая на Джима и Тони.
– Как я могу тебя обманывать? Подойди к ним, и они пожмут твою мужественную руку.
Тот, кого Готлиб называл Леоном, несмело приблизился – Джим и Тони догадливо поднялись и пожали его влажную ладонь.
– Как-то слишком молодо они выглядят, майор…
– Нам просто повезло, Леон, они и молодые, и самые лучшие.
– Да?
Леон внимательно посмотрел на Джима, потом на Тони и сказал:
– Хорошо, давайте присядем.
Моран тут же перебрался на другое кресло, чтобы Леон и напарники могли разместиться рядом."
"– Вначале немного о себе, – сказал Леон таким тоном, будто собирался сказать речь. – Я отслужил четыре срока в федеральной армии, командовал спецподразделениями по борьбе с повстанцами и партизанами.