Грудь уже горит, а от того, как его чуткие, умелые пальцы играли с моими сосками, они стали болезненно чувствительными, реагируя на малейшее прикосновение горячими вспышками удовольствия. — Расслабься, Ян, я не выпущу тебя отсюда, пока ты не прекратишь стесняться. Сегодня точно… И я не шутил насчет белья…"
"Ответить мне опять не дали. Эрсанн поцеловал меня, впервые, по-настоящему. Прижался к губам, провел по ним языком, настойчиво раздвинул, и дальнейшее сопротивление собственным желаниям стало бессмысленным.
Я приоткрыла рот, впуская его, давая возможность изучить сданную практически без боя территорию, и тая, тая от нежных, но властных прикосновений языка Эрсанна. Невозможно остаться равнодушной, невозможно не ответить, и отозвался весь организм, желание загорелось в каждой клеточке. Свело мышцы внизу живота в сладкой судороге, запульсировало между ног болезненным, голодным ощущением. Бог с ними, с моими принципами. Потом разберусь, что к чему. Пусть делает, что хочет, я на все согласная… Эрсанн прижался теснее, поцелуй стал глубже, чувственнее, мне стало совсем жарко и неудобно даже в моем легком платье.
Ладони Морвейна-старшего легли на бедра и снова потянули платье вверх. А губы уже горели, воздуха не хватало, я задыхалась, летя в сверкающую бездну, где таилось удовольствие, в котором я отказывала себе целых три года. И пошло все, лесом.
Эрсанн оборвал поцелуй, и я не сдержала тихого протестующего возгласа, чем снова вызвала довольную улыбку.
— Вот так гораздо лучше, Яночка, — шепнул он и следующие несколько поцелуев пришлись от ключицы к груди, ставшая невероятно чувствительной кожа реагировала кругами жарких мурашек от каждого прикосновения.
Руки неумолимо сминали тонкую тафту, подол поднялся выше колен, и перед глазами молнией промелькнуло воспоминание пикантной картинки, виденной недавно в соседней гостиной. Я судорожно вздохнула, выгнулась, когда рот Эрсанна накрыл напряженную горошину соска и слегка втянул.
А когда мой соблазнитель аккуратно сжал зубами, охнула в голос, от фейерверка эмоций, окатившего до самых пяток, охватила дрожь. Еще… господи, еще хочу. Не хочу, чтобы останавливался, и плевать, что руки не шевелятся. От собственной беспомощности к наслаждению примешивались пряные нотки чего-то непривычного и оттого еще более возбуждающего. Мне уже было все равно, услышит кто-то или нет, огонь желания сжигал изнутри, требуя удовлетворения.
