— Зовите, зовите, Мария Львовна, а мы им покажем этот документ, а еще у меня письмо есть. Для вас. От моего отца, Ивана Петровича, — и наглец вытащил из черной кожаной папки запечатанный конверт без подписи.
Меня трясло. То ли от холода — с улицы дуло, а на мне был тонкий ситцевый халат да тапки на босу ногу — то ли от сильных чувств. Я пыталась столкнуть ботинок этого мошенника со своего порога, да куда мне в семьдесят лет справиться с таким бугаем!
— Не скроетесь вы от правды, Мария Львовна, даже не надейтесь. Половина этой квартиры моя, и здесь будет жить мой сын во время учебы.
— Замолчите! Убирайтесь!
Дыхание сбилось. В сердце кольнуло болью. В висках загрохотал пульс. Всем своим цыплячьим весом я повисла на двери, пытаясь захлопнуть ее перед лицом мерзавца.
— Пришло время тайному стать явным, — продолжал толстяк, лихорадочно сверкая поросячьими глазками. — Ваш муж Иван Петрович какое-то время жил на две семьи. Когда работал вахтами.
Ванюша и правда несколько лет работал вахтовым методом.
Зрение помутилось. Я моргнула, пытаясь прогнать туман перед глазами, но лучше не стало. В груди жгло, боль отдавалась под левую лопатку.
— И в этот период жизни у него родился сын. На стороне. От другой женщины. Я.
Это неправда. Ваня не мог поступить со мной настолько подло. Я же на старости лет за ним утки выносила, потом, когда он немного оправился от инсульта, на себе его в туалет таскала.
— Он и мне письмо оставил, — не унимался мужик в пуховике. — Там все написано. Под конец жизни отец раскаялся, что сына бросил, и завещал мне свою долю в квартире.
На грудь словно гирю положили. В ушах шумело.
— Что с вами? — донеслось словно издалека, сквозь толстый слой ваты. — Мария Львовна?
Теряя сознание, я сползла по стене под дверь.
* * *
Никак не получалось сфокусировать взгляд. По краям зрения клубился белый туман. Коленями я чувствовала твердость холодного камня, ладонями — что-то мягкое и неприятно мокрое.
— Шевелись, бездельница! — раздался позади визгливый женский голос.