Ильюхин не перебивал, слушал и все больше мрачнел. Когда Якушев закончил, полковник долго молчал и курил, а потом спросил бесконечно усталым голосом:
— Судя по некоторым твоим оценкам, ты забыл мне кое-что рассказать.
— Что? — вскинул голову Егор.
— Дружище, а у тебя с этой Зоей Николаевной были отношения? Ты не молчи, не молчи! Сам ведь задаешь людям вопросы, на которые им не хочется отвечать!
Якушев отвернулся и глухо сказал:"
"— Да, были! Но это не влияет ни на распечатки, ни на поступившую на Штукина анонимку!
— То есть… К предполагаемому злоумышленнику ты имеешь личные счеты?
— Имею, — с некоторым вызовом ответил Егор.
Виталий Петрович кивнул и забарабанил пальцами по столу:
— Веселый разговор…
Якушев не понимал странной реакции полковника, и вообще его начинал бесить этот странный заговор молчания вокруг Штукина. После короткой паузы опер не выдержал и спросил:
— Товарищ полковник, а в чем дело-то? Если Штукин ни в чем не виноват, почему же нельзя его дернуть, выяснить все — да и отпустить потом, извинившись?
Ильюхин молчал.
Наконец полковник поднял тяжелый взгляд на опера:
— А ты, лейтенант, как я понимаю, это дело по понятным причинам не оставишь?
Якушев помотал уже совсем одуревшей головой:
— Я, товарищ полковник, не понимаю, почему это дело нужно оставлять… Я понимаю, что есть этические моменты… Что это наш бывший коллега… Но ведь и Зоя…
Тут его голос предательски дрогнул, и Егор осекся, с ужасом ощущая, как его начинает в прямом смысле трясти.
Виталий Петрович быстро налил стакан воды и почти силой заставил опера ее выпить. Неожиданно полковник обнял лейтенанта за шею и прижал к себе. Оба они вдруг так растерялись и удивились этому жесту, что долго сидели молча и неподвижно.