И тут, впервые за все время тяжелого пути, войско громко зароптало. Военачальники один за другим стали являться к царю:
– Царь, воины отказываются идти дальше. Хотят домой.
– Как! – Александр был возмущен. – Даже если я сам поведу их?
– Да, царь. Даже если ты сам пойдешь рядом с ними. Они говорят, что больше не могут следовать за тобой. Ходят слухи, которые пугают их. Рассказывают, что река Ганг в тридцать две стадии шириной, а глубиной в сто оргий[113], – у них не хватит сил переправиться через такую реку.
Александр отпустил военачальников. Он глубоко и тяжко задумался. Все рушится. Все гибнет. Если он не перейдет Ганг и повернет назад уже у самой цели, все, что он сделал, чего добился несказанными трудами, превратится в ничто. Ведь он так и не дошел до Океана[114], до конца ойкумены! Нет, это невозможно.
Нет, он сам поговорит с воинами. Сколько раз уже было так: войско падало духом и Александр своим красноречием снова поднимал воинов и в битвы, и в походы.
Он приказал созвать военачальников всего войска. Они явились один за другим – командиры конницы, командиры фаланг… Сквозь шум и гул ливня они входили в шатер и сбрасывали тяжелые, мокрые плащи у входа – македоняне, персы, бактрийцы, согды, агрианы… Все они были хмуры и озабоченны.
Александр встал перед ними. На его откинутых со лба кудрях светилась царская диадема.
– Я вижу, македоняне и союзники, – сказал он, – что не с прежним боевым настроением пойдете вы со мной на опасную войну. Я и созвал вас, чтобы убедить вас идти со мной дальше или убедиться вашими доводами и повернуть обратно.
Если вы считаете, что все труды, понесенные нами, были напрасными и я, ваш полководец, заслуживаю только порицания, то мне сказать вам больше нечего.
"И теперь, когда осталось только перейти Гифасис и дойти до Ганга, за которым уже близок и край ойкумены, вы остановились.