Через минуту я заставляю себя вновь разблокировать экран и перечитать сообщение. Разве у меня есть другой выход? Мне нужно о себе позаботится, а больше не к кому обратиться. Я начинаю печатать, быстро стираю и ищу в контактах номер Саши. Сейчас одной мне не справиться.
— Тати, привет, — голос одногруппника звучит обрадованно и удивленно. — Ты получила мое сообщение?
— Да… — я разглядываю неровную выбоину на асфальте, пока пытаюсь сформулировать просьбу так, чтобы она не выглядела совсем жалкой. — Саш, мне неудобно просить тебя об этом, но у меня ситуация… безвыходная.
Я прикусываю губу и, замерев, жду. Я давно забыла, что такое просить.
— Конечно, — отвечает Саша с небольшой заминкой. — Ты где сейчас? Я могу тебя забрать.
— Да нет, не нужно. Ты же где-то в районе Патриков живешь? Я на метро доеду.
— Мне не сложно, Тати. Кинь точку. Машина рядом, я подъеду.
Я кладу трубку и высылаю Саше координаты.
******
Саша забирает у меня сумку и погружает ее в багажник, внутри которого в картонной коробке стоят трехлитровые банки с соленьями.
— Это мать дала, — немного смущенно поясняет Саша, заметив мой взгляд. — Боится, что я в Москве голодаю.
Я мотаю головой и отвожу глаза. Он не должен передо мной оправдываться.
Квартира Саши находится на четвертом этаже кирпичного дома довоенной постройки. Я невольно задаюсь вопросом, сколько денег он тратит на аренду, но потом вспоминаю о его историю о лояльной хозяйке. Учитывая цены на недвижимость в центре столицы, ему очень повезло.
Престижность района не сказывается на внешнем виде подъезда — он едва ли отличается от нашего в Самаре: неровные выкрашенные коричневой краской перила, сбитые ступеньки, покрытая бурыми пятнами побелка на потолке.
— У меня не слишком прибрано, не обращай внимания, — комментирует Саша, отпирая дверь.
Он ведет себя очень деликатно: по дороге не пытался лезть в душу, не донимал расспросами, лишь сказал, что если я захочу выговориться, он готов слушать. Пока я не способна наскрести правильных слов благодарности: когда проблема с тем, где я проведу ближайшие двенадцать часов решилась, на первый план вновь вышли холод и отчаяние.