Второй сигнал к тому, чтобы сон окончательно меня покинул: спине холодно, а значит Мирон меня не обнимает. Утренняя безысходность, к которой я себя так старательно готовила с вечера, заливает меня по глаза. Я жмурюсь, давая себе короткую передышку, прежде чем вновь заставлять себя жить. Осторожно сажусь, подтягиваю колени к груди и смотрю на пол, где, накрывшись флисовым пледом, спит Саша. Такого не должно повториться: уже сегодня мне нужно подыскать новое место для ночевой. Видимо, все же придется звонить маме.
Стараясь не шуметь, я слезаю с кровати и на цыпочках иду в туалет.
Принимать душ в чужой квартире я не решаюсь и ограничиваюсь частичной помывкой в раковине.
— Доброе утро, — я захожу на кухню и, глубже заложив руки в карманы спортивных шаровар, встречаю взгляд Саши. — Извини, что по моей вине тебе пришлось спать на полу. Сегодня меня здесь не будет.
— Доброе, — Саша приглаживает растрепанные от сна волосы и быстро меня оглядывает. — Ты можешь оставаться у меня столько, сколько будет нужно, Тати. И по поводу моего комфорта не волнуйся — я в любой момент могу съездить в Икею и купить раскладушку.
Я опускаюсь на стул и наблюдаю, как Саша моет в раковине яйца и ставит сковороду на огонь. Чего я сижу? Надо по-крайней мере приготовить завтрак в благодарность.
— Саш, давай я…
— Не волнуйся, яичницу я не испорчу, — шутливо отмахивается он. — Ты ешь глазунью?
У меня по-прежнему нет аппетита и лишь инстинкт самосохранения велит мне не отказываться.
— Глазунья отлично. Если ты покажешь мне, где заварочный чайник, я могу сделать чай.
— У меня только пакетики, — свободной рукой Саша открывает верхний ящик и передает мне зеленую картонную упаковку.
Завтракаем мы молча. Думаю, каждый из нас ощущает неловкость. Одно дело говорить «привет», встречая друг друга в университетских коридорах, и совсем иное — в одно прекрасное утро очутиться на кухне за одним столом.
— Я серьезно, Тати. Ситуация у тебя явно не радужная, если из всех знакомых ты выбрала меня. Оставайся сколько угодно.