– Отсюда звёзды кажутся настолько близкими, точно их можно достать рукой, – произнесла я раньше, чем успела подумать и тоже вдруг засмущалась, сама не знаю чего.
Вот такое у нас получается с Давыдовым посменное смущение.
– За окном звёзды не исчезнут, – пообещал Давыдов, протягивая мне ладонь.
Я вложила в неё одну руку, по-прежнему держась второй за поручень.
– Зато можно будет пить чай, – добавил он.
Никогда не замечала, какой у него глубокий голос. Очень красивый. Жаль, всё остальное мало соответствует.
Скользнув каблуками по железу покатой крыши, я запрыгнула обратно в квартиру.
Давыдов схватился за веник, выметая за окно снег, и захлопнул раму.
– У меня, к сожалению, только стальная посуда, – произнёс он. Ручка окна жалобно скрипела в его огромных руках, пока он вертел ей, пытаясь плотнее закрыть окно. – Флотская.
– Ничего. Я могу попить и из такой.
Кружка у него оказалась одна. Мы пили из неё по очереди, усевшись на шинели, которую разложили на полу (Давыдов, кажется, покраснел, когда снял шинель с постели и стало видно дыру на одеяле).
В полной тишине мы дули на обжигающе горячий чай и, не разговаривая, смотрели на звёзды, а те мигали нам и кораблям, что проходили через пролив мимо Нового Белграда. В такую ясную ночь, как эта, видно даже огни маяка на берегу.
– У вас очень красивый вид из квартиры, – сказала я, когда наше молчание стало совсем неловким.
– Ну, хоть какие-то преимущества у неё должны быть, – хмыкнул Давыдов.
– Если вам здесь не нравится, то почему вы тут живёте?
Только уже задав свой вопрос, я поняла, насколько он оказался бестактным.
– На жалование сыскаря тяжело позволить себе большее.
– В Первом отделении так мало платят?
– У меня есть родители и младшие сёстры. Я помогаю им.
– А ваша семья…
– В Новисаде. Точнее, в губернии, ближе к Полесскому. Они управляют родовым поместьем.
– Так вы дворянин?! – каюсь, не смогла скрыть удивление в голосе.
Давыдов это тоже заметил, прищурился лукаво. Я опасалась, что его заденут мои слова, но в тёмных глазах блестело веселье.
– Потомственный, господица Клара, – на этот раз в его «господице» прозвучала особая насмешка.
Ещё бы. Он-то, оказывается, господин не только на словах, но и по происхождению, а вот меня называют господицей только из приличия. Кто мог подумать, что этот грубый солдафон окажется куда благороднее меня.