Самое главное – заставить в себя поверить!
Закоренелый трус Лупано Микачу оказался смешным подростком – длинноруким, нескладным, лопоухим, прятавшимся за широкой спиною отца, словно совсем уж несмышленыш-малыш – за мамкиной юбкой. Он даже разговаривать боялся, дрожал, время от времени шмыгая носом, а, украдкой взглянув на «знахарку Марию», вдруг покрылся густым пунцовым румянцем. Даже уши – и те загорелись пожаром, вспыхнули.
– Лупано, сынок, не стой столбом, поздоровайся!
– З-з-здравствуйт-те…
– Прическу поправь, – прищурив глаза, Аманда строго поглядела на парня, еще больше сконфузившегося от столь неприязненного, с затаенной насмешкою, взгляда.
– Оставляйте сына, любезнейший сеньор, – Вожников успокаивающе похлопал торговца по плечу. – Вечером заберете… или он сам придет.
– Лучше бы з-зазабра-ать… – состроив уморительную гримасу, словно вобравшую в себя весь ужас призывника пред страшной российской армией, в которой (если верить разного рода общественным комитетам) только и знают, как пытать, насиловать и убивать несчастных детушек.
Егор знавал таких вот, с позволенья сказать, защитничков, инфантильных до мозга костей молодых людей обоего пола, наводнивших все социальные сети и страшно боявшихся взрослеть. Подростком ведь жить удобнее – знай себе, развлекайся, не нужно ни за кого отвечать, даже за тебя самого – и то родители отвечают.
– За город пойдем, – подходя к распахнутым воротам, пояснил Егор. – Выберем там поудобней местечко, чтоб и побегать можно было и кулаками помахать, потренироваться.
– Н-н-емного говорю, сеньор.
– Уже хорошо! А кто учил?
– М-монах один приходил. Из монастыря.
На протяжении всего пути парень затравленно оглядывался, с тоской взирая на оставшиеся далеко позади башни и стены Манресы и искоса поглядывая на своих спутников, которых откровенно побаивался, в глубине души проклиная отца за устроенное испытание.