– Боярин Данила Божин со людищи свои на нас идет! На мосту уже верно… Грозился всех побивать!
– Ах он, гад! – с ненавистью сплюнув, Степанко махнул рукой мужикам. – А ну, братие! Пособите мне на злодея сего, убивца!
– Пособим, Степане! Эх, пособим. Веди нас! Веди!
Толпа всколыхнулась, взревела. Выпрыгнув из седла, краснощекий поспешно подвел коня народному вожаку:
– Веди, Степане, веди!
– Ой, я на коне-то не очень… Ну, да ладно – коли уж такое дело пошло… Н-но!!! За мной, люди, за мной!
– Ну, вот, – вынырнув из толпы, убийца со Щитной довольно потер руки и, жестом подозвав краснорожего, негромко спросил:
– С рыжим как все прошло?
– Удачно, господине Ондрей.
– Надеюсь, никто не видел?
– Да не видел – гроза. А мы Чухонца у корчмы подстерегли, у детинца….
– Молодцы, молодцы… можете, когда захотите, ага! – махнув рукой, Ондрей довольно ухмыльнулся и подмигнул. – А ну, пошли, Епифане, глянем – что там да как? Поди, боярина Божина уже и без нас приструнили…
– А нет – так мы подмогнем!
– Цыц! Сколь раз повторять – зазря не высовывайтесь! Тако себе на носу и заруби.
Боярин Данила Божин – невысокий, но ладно скроенный мужчина лет тридцати пяти, с приятным лицом, обрамленным небольшой бородкой и усами, густо-каштанового, как и вся шевелюра, цвета – поплотней запахнул от поднявшегося вдруг ветра синюю суконную однорядку, украшенную витым золоченым шнуром, и, поежившись, придержал лошадь у самого моста через Волхов. Здесь, у белокаменных стен детинца, боярин чувствовал себя куда более спокойно и уверенно, нежели на той стороне, на Торговой.
Ах, княже, княже… и что ж тебя понесло на московские земли? Москва зла, князь Василий, хоть и прищучен, да ведь и придавленная гадина ужалить может.
"Божин невольно усмехнулся – это им, новгородским боярам, нету, а князю Егору – императору-курфюрсту Георгию – очень даже есть! Потому что он – князь великий, всея Руси – Русии – государь, а не токмо одного Новгорода, или там Москвы. Нет, у всяких русских земель – свои князья, но все князю великому подчиняются, чтят.